Между оборотнем и драконом [СИ]

Но стойкий сын Драконьей Жемчужины задавил это желание в зародыше, упал в холодную постель и уснул.

Через несколько дней Лизавета заскочила в лавку господина Ташара, чтобы пополнить запас шпилек. Удивительно, сколько их терялось каждую неделю!

Пока Лиза выбирала, рядом остановились две кумушки, передавая друг другу свежие сплетни:

— Вы не слышали, что случилось на Текстильной улице?

— Ох, а что там стряслось?

— Говорят, купца Пшекова разбойники порешили. Один костюм от него и остался, тот, в котором он за товаром поехал.

— Да вы что! Вот горемычная! — подключилась еще одна, забыв корзинку у витрины с фруктами.

И Лиза тоже невольно прислушалась.

— Точно вам говорю! Весь квартал об этом пятый день гудит. Не успела Маричка новость родителям сообщить, как на нее заимодавцы налетели! Такой счет выставили, что только лавку продать! Она весь день проплакала, а утром у себя на столе целый кошель с золотом нашла! С настоящим, драконьим!

— Не может быть! Кто же этот таинственный рыцарь?

— Да не рыцарь это, а седобородый маг! Он и детишкам ее гостинцы принес!

Драконье золото всколыхнуло у Лизы воспоминания о саквояже, полном золотых монет.

Выходит рыжий маг сдержал свое обещание и помог семье погибшего? Даже сладости детям принес.

Кстати она здесь уже месяц, можно отметить. Может устроить праздник для детей ее работниц? Сделать им маленькие подарки? Новый год, новая жизнь…

Кумушка продолжала вещать, вокруг нее собралась уже приличная толпа, и чем дольше она говорила, в красках расписывая произошедшее и добавляя изрядную долю от себя, тем выше лезли на лоб брови Лизаветы.

— Седобородый маг? — хмыкнула она, отворачиваясь к россыпи шпилек на прилавке.

Рядом нарисовался господин Ташар. Молодецки подкрутил ус и облокотился на прилавок поближе к покупательнице:

— А вы что же, не верите, госпожа Лизавета?

— В седобородого мага или в таинственного рыцаря?

— Все так и было, — долетел голос сплетницы, которая уже двигалась в сторону выхода вместе с толпой. — Внуками клянусь!

— Ой, брешешь, Нилка, — расхохотался кто-то из женщин.