МежМировая няня, или Алмазный король и я

Что-то ворча себе под нос, Этиль пошел открывать, и я услышала бодрый мужской голос:

— Добрый вечер! Мирэль Тонэ здесь живет?

— К сожалению, здесь, — буркнул дворецкий.

— Еще один?! — Рискуя лишиться глаз, потому что они у него уже готовы были вывалиться из орбит, Жужжен обернулся ко мне.

Недовольно запыхтел. Особенно когда выяснилось, что подарков посыльный доставил аж целых два. Одна коробка поменьше (подозреваю, с обувью) и другая такая же огромная, что и Десмонда.

— Можно подумать, это у вас завтра день рождения, мирэль Тонэ, — с претензией высказали мне.

— Завидуете, что не вам приносят подарки? — забрала я у блюстителя порядка и нравов свои коробки и, стараясь смотреть себе под ноги, стала подниматься по лестнице.

Оказавшись в комнате, сначала открыла коробку поменьше и, как и ожидала, обнаружила в ней туфли. Удобные кожаные лодочки, которые, к счастью, пришлись мне впору, и я блаженно зажмурилась, избавившись от неудобных шпилек.

После чего сняла крышку с подарка «Десмонда», увидела, что находится в коробке, выругалась. Открыла последнюю, к которой прилагалась короткая записка от его мируарства:

«В качестве компенсации. Надеюсь, вы наденете его завтра».

И выругалась еще раз.

Как это все понимать?

Ладно, Деслани. Та почему-то считает себя вправе навязывать мне свой вкус и тряпки, купленные на деньги Десмонда. На ее подарок можно было банально не обращать внимания, закрыть коробку и задвинуть под кровать.

А о других местах Алмазного короля тебе, Ира, думать вредно.

Я продолжала пялиться на ярлык с витиеватыми инициалами известной модельерши, пришитый к внутренней стороне платья, и размышляла о том, как мне все-таки поступить. По-хорошему, следовало вернуть оба подарка, тем более что платья оказались… одинаковыми.

Когда он забрал Реми, я страшно на него злилась, почти что ненавидела, хоть и пыталась убедить себя в том, что он прав. Что нужно было сразу рассказать о находке и спокойно принять любое его решение, ведь это его дом и его дети, но мысли о звереныше не отпускали. И сердце за малыша болело.