Миф. Греческие мифы в пересказе

Сердце у скульптора колотилось, зрачки расширились, дыхание участилось, а самая суть его существа встрепенулась мощно и тревожно. Счастье и боль — одновременно. Любовь.

Выражение лица и поза девушки — которую следовало назвать Галатеей, понял он, поскольку ее мраморная неотразимость была белой, как молоко, — запечатлели утонченную нерешительность между пробуждением и изумлением. Она, казалось, слегка удивлялась, будто затаила дыхание. При виде чего? Красоты мира? Обаяния молодого художника, жадно пожиравшего ее глазами? Ее черты были пропорциональны и безупречны, но так бывает у многих девушек.

Имелось в ней нечто большее, чем обыденная привлекательность. Внутренняя красота души струилась из глубины ее. Силуэт был стремительно, сражающе, сумасводяще сглаженным, смягченным, соблазнительным. Груди словно бы тихонько вздымались, а нагота добавляла обворожительности тому, как рука ее прикасалась к горлу — в жесте трогательной застенчивой тревоги.

Пигмалион обошел ее, чтобы осмотреть восхитительную щедрость изгибов ее ягодиц и великолепную полноту бедер.

Осмелится ли он налагать руки на эту плоть? Потянулся — бережно, чтобы не поранить. Но пальцы столкнулись с холодным мрамором. Твердым, неподатливым мрамором. На глаз и до самой своей глубины Галатея казалась проворной, теплой и живой, но ласкавшим ее рукам Пигмалиона, его любящей щеке, прижатой к ее боку, она оставалась холодной, как смерть.

Он одновременно ощущал себя больным и заряженным жизнью до краев. Он скакал. Кричал в голос.

Стонал. Смеялся. Пел. Клял. Выказывал все буйство, безумие, ярость, восторг и отчаяние бурно и устрашающе влюбленного юноши.

Наконец он бросился к Галатее, обхватил ее руками и ногами, терся о нее носом, целовал, тискал и мял ее, пока все внутри у него не полыхнуло пожаром.

Безумие, поглотившее его душу, после первого припадка не успокоилось. Он посвятил себя Галатее со всем пылом и внимательной нежностью истинного влюбленного. Он придумывал ей нежные прозвища. Ходил на рынок и там покупал ей платья, венки и милые безделушки.

Украшал ее руки браслетами и кольцами, шею ожерельями и подвесками из яшмы и жемчуга. Приобрел ложе и отделал его шелками тирского пурпура. Укладывал ее и пел ей баллады. Как почти из всех великих художников в визуальных искусствах, музыкант из него вышел неумелый, а поэт — жалкий.

Его любовь была страстной и щедрой, но — если не считать его горячечного воображения в самых оптимистических случаях, — совершенно безответной.