Миф. Греческие мифы в пересказе

Будь он проклят, если пойдет на попятную и позволит этому невыносимому снобу остаться на высоте.

— Да чего такого, — сказал он. — Просто мой папа Аполлон настаивает, чтобы я выучился управлять конями Солнца. Подумаешь.

Остальные мальчишки, вслед за ухмылявшимся Эпафом, недоверчиво и насмешливо заулюлюкали.

— Знаем мы, что твой отец — скучный старый дурак Мероп! — выкрикнул кто-то.

— Он мне всего лишь отчим! — завопил в ответ Фаэтон. — Настоящий отец у меня Аполлон. Правда! Сами увидите. Погодите только. Добраться к нему во дворец займет некоторое время, но на днях, скоро, гляньте в небо.

Я вам помашу. Буду целый день один вести колесницу, один. Вот увидите!

И с этими словами он удрал к дому, и в ушах у него звенели смешки, вопли и глумливый смех его однокашников. Один мальчик, его друг и возлюбленный КИКН, погнался за ним.

— О Фаэтон, — вскричал Кикн, — что ты наговорил? Это же неправда. Ты мне столько раз жаловался, что никогда не видел своего настоящего отца. Вернись и скажи им, что пошутил.

— Оставь меня в покое, Кикн, — вымолвил Фаэтон, отпихивая друга.

 — Я отправляюсь во Дворец Солнца.

Только так можно заткнуть эту свинью Эпафа. Когда в следующий раз увидимся, все будут уважать меня и знать, кто я такой на самом деле.

— Но я-то знаю, кто ты такой, — произнес несчастный Кикн. — Ты Фаэтон, и я тебя люблю.

Климене тоже не удалось переубедить Фаэтона. Страдая, смотрела она, как он собирает свои немногие пожитки.

— Погляди в небо — увидишь меня, — сказал он, целуя ее на прощание. — Я помашу, когда буду ехать мимо.

Дворец Солнца размещался, само собой, на востоке — в такой далекой дали, как Индия. Как Фаэтон туда добрался, пока не договорились. Я читал, что волшебные солнечные ястребы сообщили Аполлону о трудном походе мальчика через континентальную Грецию, Месопотамию и далее по землям, которые ныне зовутся Ираном, и что бог велел этим великолепным птицам подобрать ребенка и нести его остаток пути на себе.

Как бы то ни было, Фаэтон явился ко дворцу ночью и был тут же призван в тронный зал, где восседал Аполлон, облекшись пурпуром, в переливах золота, серебра и самоцветов, украшавших зал.

Один только трон был инкрустирован десятью с лишним тысячами рубинов и изумрудов. Совершенно потрясенный величием дворца, ослепительными каменьями и, конечно, лучезарной славой своего отца-бога, юноша пал на колени.

— Так ты, значит, Клименин парнишка, да? Встань, дай глянуть на тебя. Да, вижу, ты, может, и впрямь плод чресл моих. Есть в тебе стать, блеск.