Чем дольше, чем тщательнее он будет готовиться, тем выше, лучше, чище будет потом сознание своей правоты. Очищения. Освобождения. Для женщины у него тоже приготовлена веревка.
Все-таки пистолет – это так пошло, как в дешевом детективе. Или в кино, которое обожают смотреть скоты.
Ему не нужно простоты и пошлости.
Он вернулся в кресло, вытянул ноги и закрыл глаза.
Он еще маленький.
Сколько же ему? Лет пять? Или даже меньше? Он собирается с родителями на Красную площадь. Он ходит туда каждый год, сколько себя помнит, а помнит он очень давно, почти что с самого рождения.
“У вас уникальный ребенок” – так часто говорят знакомые матери и отцу."
"Он толком не понимает этого слова, хотя делает вид, что понимает. Он знает, что это слово – приятное. Что его так хвалят. Отец смеется, а мать улыбается со сдержанной королевской гордостью.
Он знает, что сегодня – праздник, что на Красной площади будет что-то необыкновенное, интересное, огромное.
С трибуны отлично видно бесконечное, волнующееся, радостно-возбужденное море людей внизу, вливающихся сюда с широченной улицы – он еще не знает, как она называется, – и пропадающих с другой стороны нарядной площади.
Долгое время он был уверен, что они пропадают в реке, что они собираются здесь каждый год, чтобы пройти перед глазами у тех, кто стоит на трибунах, и потом тонут.
Играет музыка, хлопают на ветру флаги, на голых ветках накручены белые бумажные цветы.
Какая красота!
Неимоверно усиленный, неземной, огромной голос что-то все повторяет и повторяет, и он пытается рассмотреть, где именно спрятан этот голос, и ему кажется, что голос висит над площадью, как всевидящее око на одной из отцовских картин, которую он, маленький, боялся.
К отцу постоянно подходят люди, такие же красивые и огромные, как он, они здороваются, смеются, жмут руки отцу и ему, иногда зачем-то кидают его вверх, а потом ловят и ставят на место.
Ему это не нравится. Ему не нравится, когда кто-то, кроме отца и матери, прикасается к нему.
“Ура-а-а!!!” – кричит распластанный над площадью голос, и весь людской океан, текущий в гранитных берегах трибун, подхватывает его, увеличивает до каких-то невероятных размеров и как будто вышвыривает к реке.
Он прижимается к отцу.
“Ты что? – отец наклоняется к нему – Испугался, заяц? Не пугайся. Они просто радуются и от этого кричат. Что ты?”
Они кричат, когда радуются, так он понимает его слова. Мы не кричим. Мы стоим на трибуне, и они кричат, когда идут мимо нас. Они радуются, а мы на них смотрим.
