– Ну что, ребятки… Попутали вы малёха, да? – небрежно обронил Медок, вставая прямо перед ними. Жадность, сука, сгубила-таки фраера, да? – склонился перед мужиком, резко дёрнул его за подбородок, заставляя поднять голову. – И как же нам теперь быть?
Тот испуганно отпрянул:
– Брат, брат, всё вернём! И сверху накинем, брат!
Медок почти не замахиваясь врезал ему по лицу так, что тут свалился на бок. Я вскочила.
– Сядь! – строго и холодно приказал мне из-за спины Денис.
Села. Хотелось реветь. Хотелось сбежать.
И пофиг, что кряхтящий, безуспешно пытающийся встать на ноги мужик всего лишь несколько часов назад угрожал мне пистолетом и, если бы не счастливая случайность, возможно и убил бы. Что было, то было, оно уже казалось ненастоящим, а вот эта рыдающая в истерике баба, этот униженный, затравленно опускающий разбитое лицо человек – они настоящие.И Медок, то задумчиво перебирающий плоскогубцы, то пробующий пальцем остроту топора – тоже настоящий. И его жестокая ухмылка, и мерзкий, полный превосходства голос:
– Даже Томбовский волк тебе не брат, не говоря уже за конкретных пацанов, понял? Понял?
Тот кивнул и Медок, схватив утюг, поднёс его к лицу мужика:
– Не слышу! Понял?
– Да, да! – заорал тот и сложился в поклоне лицом до земли.
Баба перестала выть, только в ужасе таращила глаза и прижимала к груди мою шубу.
– Даже не знаю, ублюдок, тратить ли на тебя время и сразу… – цыкнул зубом Медок и переключился на бабу. Присел перед ней на корточки, лизнув палец тронул подошву утюга, отдёрнул руку, схватился за мочку уха.
– Ну что, лапуль? Не твой сегодня день, да? Придётся отработать за моральный ущерб, по прямому бабьему назначению, что скажешь?
Она активно закивала.
– Чё ты радуешься, дура? – грубо процедил сквозь зубы Медок и, схватив её за подбородок, пихнул назад. – У меня смена – двести пятьдесят четыре мужика. Осилишь? Угу… А вот и посмотрим… Пахо́м! – вдруг крикнул он куда-то в темноту.
– Оу? – отозвался из-за моей спины Денис.
– Скажи мужикам, чтоб в перерыве сюда шли!
– Понял!
…В общем, они до такой степени запугали и без того едва живых от ужаса мошенников, что мне даже жалко их стало. А когда они, по приказу Медка приползли на коленях к моему стулу и, стуча лбом в землю, просили прощения – стало противно. От их униженного страха, от того, что я сама сижу, как какая-то высокомерная тварь, и по указу Дениса делаю вид, что не принимаю их извинений.
