— У Марфиньки с Федором было все, — припечатала тетушка и, кинув взгляд на подругу, не участвующую в разговоре, выплыла в коридор.
Там она встретила хозяйку и выразила той соболезнования по поводу понесенной утраты. Они коротко обсудили что-то еще, но я не разобрала слов — дамы говорили негромко, а в коридоре под четырехметровыми потолками гуляло многоголосое эхо.
Потом мы пили из маленьких пузатых рюмочек вкусный грушевый ликер, и Галина под оханье тетушки рассказывала, как трудно ей дался вчерашний день.
Сначала мужа похоронила, потом обнаружила, что в квартиру в ее отсутствие вломились какие-то негодяи, а после еще общалась с полицией, что тоже крайне сомнительное удовольствие!
Мы с тетей осмотрительно не стали говорить, что, по мнению полиции, вломившегося в жилище Федоскиных негодяя зовут Петром Павловичем Мавриковым, он наш добрый знакомый и даже без пяти минут дальний родственник по линии дорогого Жоржика, в миру Бори. Тетушка лишь уточнила, какие последствия имело злонамеренное проникновение.
Попросту говоря — что украли-то?"
"Тут генеральша начала подозрительно вилять и путаться в показаниях. Сначала сказала, что вторженцы вскрыли сейф. Потом заявила: не знает, пропало ли оттуда что-то.
Мы ей, конечно, не поверили. Кому это надо — вламываться в квартиру через стену, пусть даже дощатую, и вскрывать сейф, чтобы ничего из него не взять?
— Темнит Галина, — шепнула мне тетушка, когда ликер был выпит и хозяйка удалилась за добавкой.
А Марфинька, божий одуванчик, восторженно заметила:
— Такие они милые — эти Требушинские! Мне очень нравится у них бывать, — и удалилась в угол, занятый огромным старинным зеркалом в массивной деревянной раме.
Зеркало было мутное и потому волшебное. Морщины и прочие несущественные детали внешности оно не отражало, и Марфинька в нем смотрелась именно той, кем себя ощущала: богиней утренней зари.
— Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос[3], — негромко процитировала я по случаю.
Мне редко доводится продемонстрировать знание поэзии Гомера, нельзя упускать такую возможность.
— Ложе покинул и царь Менелай, вызыватель в сраженье, — моментально откликнулась тетя Ида.
Я уважительно кивнула: мало кто цитирует четвертую песнь «Одиссеи», обычно ограничиваются второй. Они обе, чтоб вы знали, содержат ту строчку про Эос, но продолжение следует разное.
