Миндаль

Он помнил, как его ладонь была в ее ладони и как они устраивали театр теней, изображая различные фигурки под теплым солнечным светом.

Всякий раз, когда судьба разыгрывала с ним злую шутку, Гон думал о том, что жизнь — это, по сути, мамины руки, которые только что держали тебя, а потом вдруг неожиданно куда-то исчезли. И как ты ни старайся за них ухватиться, тебя все равно бросят.

— Я вот думаю, кому из нас больше не повезло? Тебе, у которого мама сначала была, а потом не стало? Или мне, который про мать и думать забыл, а она вдруг появилась откуда ни возьмись и тут же умерла?

Я не знал ответа.

— Знаешь, почему я к тебе ходил все это время?

— Нет.

— По двум причинам. Во-первых, ты не стал с ходу осуждать меня, как другие. Это потому, что у тебя мозги набекрень. Хотя именно из-за них и бабочку напрасно убить пришлось, да и остальное тоже напрасно было. А во-вторых… — Гон чуть улыбнулся. — На самом деле я вообще-то хотел спросить тебя кой о чем.

Между нами повисла тишина, можно было слышать, как тикает секундная стрелка на часах. Я ждал продолжения. Наконец Гон медленно прошептал:

— Какой она была?

Я не сразу понял вопрос.

— Ты с ней встречался. Всего раз.

Я отмотал воспоминания назад: палата, заваленная цветами, пепельного цвета лицо. И на этом лице — явные черты Гона, хотя тогда я этого еще не знал.

— Вы с ней похожи.

— Я видел ее фотографии, особого сходства что-то не заметил.

На этот раз я пристально уставился прямо ему в лицо, мысленно наложив на него образ матери.

— Глаза. Контуры лица. Улыбаетесь похоже: чуть прищуриваетесь, и на щеках появляются ямочки.

— Вот же блядство… — Гон отвернулся в сторону. — Но как же она тебя за меня приняла?

— В таком состоянии любой мог спутать.

— Она что, не пыталась в тебе знакомые черты отыскать?

— Все, что она говорила, было адресовано тебе, не мне.

— Что она говорила? Что она в конце, в самом конце сказала?

— В самом конце она просто меня обняла. Крепко.

Гон покачал головой, потом едва слышно прошептал:

— Ее руки… были теплые?

— Да. Очень.

Напряженные плечи Гона немного расслабились, колени подогнулись, а застывшее лицо обмякло и сморщилось, как спущенный воздушный шарик. Он опустил голову, смотрел вниз, не поднимая глаз. Его трясло. Не было ни единого звука, но я понял, что он плачет.