Рой смотрит завороженно. Взгляд голодный, приправлен желанием. Желанием художника, что вдруг видит идеальную модель. Ноу-хау. Вот оно - то, что, оказывается, он искал всю жизнь! То, чего не было раньше. И он знает, что с этим делать. Невысокий худощавый парень со сбившимися волосами. У него только шкурка да косточки, и все жилки на просвет, но это то, что надо. Он будет его снимать. Он знает как.
— О! Узнаю этот взгляд! — Шон говорит с гордостью, хлопая Роя по плечу. — Бурбончику?!
— Валяй.
— И ребенку пивка? Антиалко? Пока несут, пойдем, мне надо с тобой кое-что обсудить.
Рой уже понял, о чем это Стив, проворно поднялся и ушел следом.
— А ты молодец, парень. Учился где-то?
— Нет.
— Держи пять. Я — Крис.
— Энди.
— Майкл.
— Рад знакомству.
— Я — Брэд.
— Энди.
Все очень просто и от этого сложно. Они сидят, рассматривают его как-то по-особенному, словно препарируют голого без наркоза. Антиалко не помогает, разве что чуть горчит на языке.
— Так ты живешь с ним? — Майкл полностью лишен дипломатичности.
Говорит - что рубит тупым топором.
— Нет. Я работаю…
— Ну, да. А с ним можно чем-то другим заниматься?
Есть в его словах что-то сальное. И оправдываться бесполезно.
— И подолгу работаешь?
— По двадцать четыре часа…"
"— Майкл, — обрывает Бред. — Оставь парня в покое. Что ты на него наехал?
— Так. Интересно. Хочу поближе познакомиться с его музой. Ты ведь муза?
— Я не муза, — Энди старается не обидеться. — Я помогаю Рою с хозяйством.
— Ну, понятное дело! Мы все тут помогаем ему с хозяйством.
Кто сколько может.
Парень не понял, но почувствовал, что есть в этом какой-то подвох.
— А где туалет? — спросил, словно разом срезал тему.
— Туда. По лестнице вдоль коридора налево.
Крис поднялся, разделив собой Майкла и Энди.
— Проводить?
— Сам найду.
Энди вошел в кабинку, закрыл дверь и, прислонившись спиной к стене, протяжно выдохнул. Надо собраться с мыслями. Недолго, чтобы все выглядело естественно. Он почувствовал себя настолько одиноким, что почти захлебнулся этой мыслью.
Там, на улице, жизнь тоже слоистая. Как латте. И не смешивается. Вот белое, вот темное. Четкая грань. Там он твердо знал: сюда - можно, сюда - нет. И никто не ставил границу. Она была всегда. Никто не взбалтывал эту жизнь, и она текла параллельными слоями. Он, голодный и продрогший, и дорогие машины. Он, сидящий на тротуаре, и они, несущиеся мимо. Все понятно. А здесь? То же самое. Он все еще такой же продрогший в душе, а они … Бесполезно.
