— Ну вот, друг мой механик, — говорил Федя. — Видишь ли ты пень?
— Вижу. А чего?
— Да ничего. Замечательный пень, можешь мне поверить.
— Пе-ень? — спросил шофер. — Пень, значит... Так... Пень... — Он булькнул горлом и проревел: — Ты на его смотреть меня заманил... балалайка?
— А тише, — сказал Федя. — Тише, механик. Этого пенечка вчера не было. Се ля ви.
— «Ля ви?» — визгливо передразнил шофер. — Значит, я тебя довез. А кто твою балалайку обратно понесет? — заорал он, и я быстро подался вперед, чтобы видеть не только их ноги.
— И кто тебя обратно понесет?
Федя сиганул вбок, и между ним и шофером оказался тот самый пень. Шофер бросился на Федю. Нет, он хотел броситься, он пригнулся уже, и вдруг охнул, поднял руки к груди и опустился в одуванчики. Все было так, как с двумя предыдущими людьми, только они удерживались на ногах, а этот упал.
Впрочем, он тут же поднялся. Спокойно так поднялся и стал вертеть головой и оглядываться. И гитарист спокойно смотрел на него, придерживая свою гитару.
Я толкнул локтем Степана. Он — меня. Мы старались не дышать.
— Это красивая местность, — проговорил шофер, как бы с трудом находя слова.
Гитарист кивнул. Шофер тоже кивнул.
— Ты — треугольник тринадцать? — спросил гитарист с улыбкой.
Шофер тихо рассмеялся. Они и говорили очень тихо.
— Он самый, — сказал шофер. — Жолнин Петр Григорьевич.
— Знаю. И где живешь, знаю. Слушай, Треугольник... — Они снова заулыбались. — Слушай... Ты — водитель. Поэтому план будет изменен.
Я не успел доложить еще, но план будет изменен без сомнения...
— Развезти эти... ну, коробки, по всем объектам?
— Устанавливаю название: «посредник». План я предложу такой — отвезти большой посредник в центр города. Берешься?
Шофер покачал головой. Поджал губы.
— Риск чрезвычайный... Доложи: угол три. Я — как прикажут...
Степка снова толкнул меня. Я прижимался к земле всем телом, так что хвоя исколола мне подбородок.
— Меня Федором зовут, — сказал гитарист. — Улица Восстания, пять, общежитие молокозавода, Киселев Федор Аристархович.
Шофер ухмыльнулся и спросил было:
— Аристархович? — Но вдруг крякнул и закончил другим голосом: — Прости меня. Эта проклятая... ну, как ее... рекуперация?
— Ассимиляция, — сказал гитарист. — Читать надо больше, пить меньше. Я докладываю. А ты поспи хоть десять минут.
Они оба легли на землю. Шофер захрапел, присвистывая, а Федя-гитарист подложил ладони под затылок и тоже будто заснул.
