Мир всем

В нашей комнате стояла холодина, но горела керосиновая лампочка на тумбочке у двери. Я взглянула на часы. Половина шестого утра.

Женщина, что спала в моей комнате, уже стояла одетая. Я спустила ноги с кровати, благо спала не раздеваясь, и посмотрела на неё:

— Вы кто?

Неровный свет керосиновой лампы освещал одну её щёку и чётко прорисовывал дугу брови. Старая она или молодая, я не могла разобрать. Женщина повернулась.

— Я твоя соседка по комнате, — она усмехнулась, — можно сказать, такой же, как ты угловой жилец.

Меня зовут Лена.

— Тоня. Антонина Сергеевна.

— Ну, Сергеевну ты для своих учеников оставь. Ты ведь приехала на смену Коробченко, так?

— Да, — я кивнула.

— Она что, тебе не сказала, что жила в комнате не одна?

Совершенно ошарашенная, я помотала головой:

— Нет. Не сказала.

— Хитрая баба. Я всегда знала, что она сумеет в Ленинград перебраться, да ещё небось и жилплощадь хорошую себе оттяпала.

По сравнению с бараком моя комната в Ленинграде действительно была сказочным дворцом с водой из крана, ванной с дровяной колонкой и электрическим освещением.

Но я не стала обсуждать предшественницу, а спросила, что за шум в коридоре.

Лена пожала плечами:

— На работу собираемся. На завод. У нас всегда так. Это только некоторые могут до семи в койке валяться, потому что школа в двух шагах. — Она намотала на голову платок и надела ватник. — Лампу погасить не забудь. Электричество в шесть утра включат.

По армейской привычке я никогда не расставалась с котелком, поэтому хотя бы чай себе обеспечу.

Коробченко сказала, что оставила мне свой прекрасный примус в обмен на мой. Если он столь же восхитителен, как матрас, то… Я притушила просвистевшее в мозгу крепкое армейское словечко, которое говорят, если рядом брякнулась мина. Но ругаться не хотелось, потому что вещи — дело наживное, а мир в душе деньгами не заполнишь."

"Судя по всему, в нашем бараке жил какой- то поборник порядка, потому что ряд жестяных рукомойников на стене кухни тоже был пронумерован. Внизу под рукомойниками стояли изрядно помятые вёдра и бадьи, судя по виду, откопанные с пепелища.

Я подошла к рукомойнику номер восемь, как у комнаты, и поддала ладонью стержень клапана. Ледяная вода ожгла руку.

Рядом со мной, фыркая, умывался молодой парень в майке и рабочих брюках. Он покосился на меня одним глазом:

— Новенькая? Вместо Коробченко?

Я кивнула:

— Да. Антонина Сергеевна.

Его губы растянулись в ухмылке:

— Да брось ты! Сергеевна она! Будь проще.