Мир всем

Туфли с картонной подошвой я засунула в шкаф, и смотреть на них мне было противно.

Я перекинула через плечо полотенце и вышла в коридор, думая о том, что в ванной комнате есть небольшое зеркало и надо ухитриться соорудить приличную причёску, чтобы она не рассыпалась до конца рабочего дня.

Из комнаты Алексеевых доносилось звяканье посуды, и, судя по лёгкому запаху керосина, кто-то только что заправил керосинку. Радио на стене в кухне бодро провозгласило:"

"«Доброе утро, товарищи! Начинаем утреннюю гимнастику.

Встаньте прямо, ноги на ширине плеч!»

Я улыбнулась: с утренней зарядкой вместо утренней сводки Совинформбюро мирная жизнь прочно входила в дома, и хотелось верить, что отныне и навсегда.

«Ходьба на месте. Раз, два, три, четыре…»

— О, кажется, вы наша новая соседка, — мягко произнёс за спиной приятный мужской голос. Вздрогнув, я резко обернулась. Он протянул руку и повернул рычажок выключателя. Тускло вспыхнула лампочка на витом голом шнуре, свисавшем с потолка.

На меня смотрел высокий мужчина лет тридцати.

У него были светло-каштановые с рыжиной волосы и зелёные глаза болотного оттенка. С его плеча тоже свисал конец вафельного полотенца, но не подшитого, а отрезанного от куска материи, что выдавало отсутствие женской заботы.

— А вы… — я наморщила лоб, припоминая его имя, — …а вы Олег Игнатьевич, который вечно на работе.

— Точно! — В его взгляде промелькнуло лукавство. — Зато я знаю, что вас зовут Антонина. У нас в коммуналке тайны долго не задерживаются.

— Антонина Сергеевна, — поправила я его.

Он быстро согласился:

— Конечно, конечно. Вы не обижайтесь, просто мне назвали лишь имя. Лучше давайте я угадаю вашу профессию. — Он картинно приставил палец ко лбу и через мгновение просиял улыбкой. — Вы — учительница!

— Почему вы так решили?

Олег Игнатьевич слегка пожал плечами:

— Ну, это просто. Сегодня первое сентября, и на вас красивое платье.

Любой женщине льстит слышать про красивое платье, тем более, что синий цвет действительно шел мне к лицу, но из упрямства я возразила:

— Оно у меня единственное, как говорят: и в бой, и в пир, и в божий мир.

— И всё-таки вы учительница. Ведь правда?

— Правда. Теперь я снова учительница.

Мои слова его удивили:

— Снова? А прежде кем были? Стоп, я понял! Вы воевали. А я, увы, тыловая крыса, — он горько усмехнулся, — оббил все пороги в военкомате, и везде отказ. Впрочем, я вас заболтал. Прошу, — он сделал широкий жест в сторону ванной.