Миссия в Париже

Возле буржуйки возвышалась горка нарубленных дров и стоял ящик с углем. Гольдман хорошо знал свое дело, не упустил ни одной мелочи.

– Ты нас, Исак Абрамыч, так всем снабдил, будто нам до Сибири ехать.

– Мой покойный папа всегда говорил: «идешь в дорогу, обязательно положи в один карман веревочку, а в другой – сухарик». Не знаешь ведь, какой окажется дорога и что на ней тебя ждет, – сказал Гольдман. – Я так гляжу, ничем лишним я вас не обременил. Продуктов дней на пять вам хватит. И боеприпасов – на сутки хорошего боя.

Но лучше бы вам обойтись без него.

– А мы и не против, – весело сказал Кольцов.

Весь вечер по пятам за Гольдманом ходил Бушкин, но на глаза Кольцову старался не попадаться. Кольцов это замечал и даже понял, что Бушкин надеется на помощь Гольдмана. Но Гольдман все никак не мог начать этот разговор: перебивали какие-то дела."

"И лишь когда схлынуло все и они томились в ожидании отъезда, Гольдман, видимо, вспомнил обещание, данное Бушкину:

– Экипаж, как я гляжу, подобрался у тебя хороший, дружный.

Но людей, на мой взгляд, маловато, – начал он издалека.

– На мой взгляд, тоже, – согласился Кольцов.

– Ну и возьми вон Бушкина. Просится. Я поддерживаю. Он не будет вам лишним, в этом я уверен.

– И я тоже, – опять же согласился Кольцов. – Но – не могу. Он уже давно должен был вернуться к себе на бронепоезд. По сути, он – дезертир.

– Насчет дезертира, это ты, Паша, хватанул через край. Он ни на день не покидал службу, и в этом смысле совесть у него чиста.

– Ну, хорошо.

Если честно, я не хочу оставлять Ивана Платоновича одного. Здоровье у него неважное. После Парижа совсем сдал, – откровенно сказал Кольцов. – И еще я там оставил до моего возвращения этого подпоручика. Не хочется оставлять его наедине с Иваном Платоновичем.

– Насчет подпоручика. Ты обязан был обратно передать его в контрразведку.

– Обязан. Но не передал. Так получилось. Пока оставил у Ивана Платоновича.

– Что значит «пока»?

– По возвращении хочу сам разобраться, что к чему.

– Вот что! Это никакие не шутки! За это ты действительно можешь попасть под трибунал, и никто тебя не спасет, – сердито заговорил Гольдман.

 – Я сегодня же передам его контрразведчикам. Может, из него еще что-нибудь вытряхнут.

– Трясти будут, это я понимаю. Но ничего не вытряхнут. А потом расстреляют.

– А тебе то что, Паша? Ты свое дело сделал. Причем сделал блестяще. И успокойся.

– Успокоиться не могу, – сказал Кольцов. – Я с ним тогда, ночью, еще дважды разговаривал.