Мистер Генофонд

В трусах у некоторых дам аж хлюпало, мою шею и верх спины пекло от свежих царапин, но птица Обломинго уже расправила крылья и начала свою песню.

— Я ведь от тебя так просто не отстану, — сказал и для нее, и для себя. Как озарило.

— А вот это уже точно традиция.

Выходить не хотелось. Меня будто крюками здесь держало. Врос в эту маленькую квартирку. Корни пустил.

— Значит, тебе не повезло…

— …опять. — Чуть не саданул в стену.

— Повезет в чем-нибудь другом. — Полина опустила взгляд вниз и отвернулась. — Или с другой.

Спускаясь по ступенькам старого дома, я успокаивал себя тем, что Кутузову тоже пришлось вначале сдать Москву. И ничего! Потом как-то победил. Вот и у меня получится.

На успокоение ушла вся дорога. В салоне машины, если принюхаться, можно было почувствовать тонкий цветочный аромат — Полькины духи. А на опустевшем заднем сиденье — легко представить ее саму. В проклятых брюках, строгую, зыркающую на меня, как полицейский на нарушителя скорости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Со скоростью, кстати, я и правда накосячил.

Мысли, что все получится, приятно грели душу. Воспоминания, как Поля жадно принимала ласку, отзывались болезненным подергиванием в паху. Но только я переступил порог квартиры, только прошел в гостиную, как сладкие женские стоны из дедовой комнаты выбили все картинки из черепушки.

Я чуть ключи не выронил.

— Милая, солнышко мое, хорошо-то как! — раздалось как контрольный в голову. В мою голову!

— Мне тоже, — послышалось следом.

Где стоял, я там и сел.

— Яденька, золотко, а если так…

— Лева, ну ты проказник!

Я чуть не закашлялся, хватанув слишком много воздуха.

Дед, ну он и дает! Если до этого у меня еще были сомнения в том, кто та женщина на дне рождения, то теперь они развеялись. Яденьку я знал лишь одну и голос этот уже слышал.

Подумать только — пока я подбивал клинья к Польке, получал по морде и страдал от неспадающего стояка, мой дед вовсю жарил Полькину бабку.

Таким лузером я не чувствовал себя лет с семнадцати. Или раньше… Вроде как стоило порадоваться за деда — был еще порох в пороховницах, — но мой собственный запал после такого сюрприза как-то притух.

В паспорте значилось, что мне тридцать пять лет, а мой родной дед делал меня как юнца.