Мистер Генофонд

Но задом своим виляла, баррикады строила.

А зачем? На хрена, если вместе так хорошо? Если трусы хоть выкручивай, а твердые соски сами просятся в рот.

Блажь бабская. Диагноз, излечимый лишь одним способом, — вагинальным.

— Слишком долго ты от меня бегала.

Прижал ее к стене и задвигался без остановок. С оттяжкой, жестко. Резко входя, не позволяя привыкнуть и каждый раз выходя полностью.

— Теперь потерпи, родная. Потерпи немножко. Накопилось.

Стал вколачиваться быстрее. Дурея от вида подпрыгивающей груди.

Сумасшедшие ощущения. Будто год не трахался. Больше! Точь-в-точь как после армии, когда сидел на голодном пайке, представляя, что вернусь, встречу ее и, наконец, сделаю своей.

Старое воспоминание. Думал, забыл. А нет, всплыло. Исполнилась фантазия. С задержкой на несколько лет, но крыша от этого ехала так быстро, так далеко, что сил не было держаться.

— Полька. Полечка моя сладкая.

«Только моя теперь», — произнес мысленно, слизывая соленую слезу с румяной щеки.

Поля застонала громче. Вжалась в меня всем корпусом. Губами, как слепой котенок, ткнулась в губы, и планку от этого сорвало к хренам собачьим.

Теперь даже пытаться притормозить не мог. Голод, дикий, темный, поднялся откуда-то изнутри. Только одно могло его насытить — девочка моя… повзрослевшая, нереально красивая.

— Я буду тебя трахать, пока не издохну. Поняла? — обхватил ладонью нежную шею. Сжал, не позволяя вдохнуть.

Поля моргнула. Рассеянно, пьяно.

— Ходить не сможешь! Только лежать, раздвинув ноги…

Задвигался уже без всякого ритма. Врезался в нежную плоть, как гребаный перфоратор. Шизел от звука влажных шлепков и ускорялся все больше.

— …и кончать. Всегда! Громко!

Почувствовав пульсацию, я отпустил горло.

— А-а-а! — с первым же вздохом сорвалось с Полиных губ. — Да-а-а… — Тело начала бить крупная дрожь. Стоны сменились всхлипами, и редкие капли слез превратились в ручьи.

Продержаться еще хотя бы несколько секунд я не смог.

Как в бездну. Пульсирующую. Жаркую. Сминающую все тело и высасывающую все соки.

Когда спустя пару часов мы разлепились на кровати, меня можно было прикладывать к ране или ставить возле церкви просить милостыню. Сил не осталось совсем. В яйцах царил вакуум. И никакой встревоженный вид Польки не мог стереть с лица блаженную улыбку.