Мистер Морг

Она успела отползти от исторгнутого содержимого своего желудка и сидела, подобрав под себя ноги. Не глядя на Мэтью, она взяла фляжку, вынула пробку, сделала глоток, пополоскала рот и выплюнула воду. Потом сделала еще глоток, побольше, закупорила фляжку и отдала ее.

— Простите меня, — сказала Ларк, убирая с глаз волосы.

Мэтью ничего не ответил и сел в нескольких футах от нее. Он снял треуголку, сомневаясь, что теперь будет часто ее надевать: кожу головы под ней покалывало. Ларк — красивая девушка, подумал он. Совсем юная, свежая.

Или была такой. Жаль, что он не увидел ее вчера. Так многого жаль. Но жалеть сейчас о чем-то — лишь зря терять время. Он посмотрел вверх и увидел в темнеющем небе на востоке первые звезды. Интересно, кто сейчас смотрит на них в Нью-Йорке? Берри? Ефрем Аулз? Зед? А может быть, даже лорд Корнбери, вышедший вечером прогуляться?

Суждено ли ему вернуться туда? Жив ли еще Грейтхаус? Ну, хватит гадать, подумал он, это ведь тоже бессмысленно.

— Почему же вы виноваты? — спросила Ларк.

Мэтью понимал, о чем она.

Он знал: она думает о его словах с той минуты, как он их произнес.

— Если бы не я… не мои действия… Морг сейчас сидел бы в нью-йоркской тюрьме.

— Нет, не отпустил. Но промолчал кое о чем, когда нужно было об этом сказать. Забыл о долге, в сущности, предал своего друга. Когда знаешь, что нужно сказать, но молчишь, — это страшное преступление.

— Вы хотите сказать, что совершили ошибку?

Ошибку. В ее устах это прозвучало как что-то совсем незначительное. Совсем несущественное.

— Совершил, — ответил он. — Ошибку, которую буду прокручивать в голове снова и снова всю оставшуюся жизнь.

Она изменила позу: теперь села, подтянув колени к подбородку, и сцепила руки.

— То есть, может быть, очень долго.

— Надеюсь, — ответил Мэтью и обнаружил, что все еще может улыбаться, пусть хоть какое-то мгновение.

Ларк некоторое время молчала. Поле зрения Мэтью пересекла стая птиц, спешивших домой, пока не наступила полная темнота.

— Моя мама… — сказала Ларк. И не смогла говорить дальше, пришлось немного помолчать.

 — Моя мама, — снова заговорила она, — была очень хорошей женщиной. Образованной, очень доброй ко всем. — Она глубоко вздохнула и медленно, почти с болью, выдохнула: — Мне кажется, она не вернется.

— Вы точно не знаете. Может быть, утром ей станет лучше.

— Вы хотите сказать, когда у нее прояснится в голове? И если прояснится? Я говорю о том, что она никогда уже снова не станет такой, как раньше. И никто из нас не будет прежним.