Мистер Морг

Правда, там были… знания для жаждущих — в книгах, купленных, должно быть, на деньги профессора Фелла.

Мэтью поднялся по ступенькам и вошел в дом.

«Существует подпольный преступный мир, который тебе и не снился, — говорил Грейтхаус. — Эти люди промышляют подлогом, фальшивомонетничеством, кражей государственных и личных бумаг, шантажом, похищениями, поджогами, заказными убийствами — словом, заколачивают деньги всеми правдами и неправдами».

Под сапогом у Мэтью хрустнули черепки. Когда-то это, видимо, были чайные чашки.

В прихожей кто-то сорвал железную люстру, и куски потолочной кладки упали на пол. В блестящих стенных панелях темного дерева были пробиты дыры. Кое-где падальщики отодрали от лестницы подступёнки. Искали спрятанные сокровища, подумал Мэтью. Нашли ли? Он пошел по главному коридору, где со стен были сняты гобелены. Тут тоже зияли дыры, очевидно прорубленные топорами. Интересно, в скольких нью-йоркских домах теперь красуются вещи, вывезенные отсюда? Мэтью не сомневался, что Диппен Нэк нынче садится на ночной горшок с золоченым орнаментом и что сам Лиллехорн небось привез своей сварливой жене, которую он называл Принцессой, какие-нибудь шелковые простыни.

«Эти криминальные междоусобицы были жестоки, кровавы и ровным счетом ничего им не давали, — говорил Грейтхаус. — Однако в последнее время все стало меняться. Лет пятнадцать назад появился профессор Фелл; откуда — мы не знаем. Коварством, умом и немалой кровью он сумел объединить враждующих уголовников в эдакий криминальный парламент».

Мэтью увидел справа вход в еще одну комнату, раньше здесь была дверь, пока кто-то не утащил ее. Из двух высоких окон (оба были разбиты) лился пыльный желтый свет, падая под сводчатым бледно-голубым потолком на то, что осталось от книжных полок, занимавших всю стену.

Вторым любимым занятием Мэтью после решения головоломных задач было чтение. Поэтому он разглядывал разгромленную библиотеку со смешанными чувствами: и огромным удовольствием, и мучительным смятением. Удовольствием — потому что на полу лежала груда уцелевших книг, хоть бóльшую их часть и сбросили с полок, а смятением — потому что десятки томов кто-то отправил в камин, и теперь их обугленные переплеты валялись, словно куча костей.

«Никто не знает его имени и возраста. Никто не знает даже, мужчина „он“ или женщина и действительно ли „он“ где-то преподает. Никто никогда его не видел и не может описать его внешность…»

Из порезанного и выпотрошенного серого дивана торчали наружу внутренности.