Свежий морской бриз не мог заглушить запахи перегара, давно немытых тел, вонь открытого корабельного гальюна. Там две старухи полоскали в тазике врангелевские пятисотрублевки. Бумаги не было. Пассажиры подтирались деньгами, старушки доставали купюры, отмывали, сушили, складывали в большую хозяйственную кошелку.
Ося ушел подальше, к носу, отыскал место у борта. Два другие корабля исчезли. Вокруг только дымчато-голубая морская гладь.
Огромное малиновое солнце мягко коснулось горизонта и застыло, как будто хотело перевести дыхание, взглянуть на уходящий день, на корабль, плывущий в неизвестность, к чужим берегам, на людей, которые навсегда покидали свою голодную, искалеченную, кровавую родину.
В последнее время Осе редко удавалось остаться в одиночестве, он носился по городу, бегал на толкучку, выменивал вещи и драгоценности на еду, дрова, керосин.
Он научился торговаться, жарить на касторовом масле оладьи из картофельных очисток, варить желудевый кофе, штопать носки, лихо сочинять очерки для «Крымского вестника». Очерки печатали и даже платили деньги, те самые врангелевские купюры, которыми уже давно можно было подтираться в сортире."
"Когда-то роскошный дом графа Руттера почти развалился. За два года войны его трижды грабили, выбили стекла, сняли двери с петель, на починку не было средств.
Осины приемные родители болели, слабели, впадали в отчаяние и стали беспомощны, как малые дети. Он кормил их и старался развеселить. Он придумывал свои бесконечные истории, но не успевал записывать. Отца он все-таки потерял. Маму Наточку удалось сберечь и поставить на ноги.
И вот теперь все кончилось. Корабль плывет, вокруг море, небо.
Здесь, на носу, почти не слышно зловония и унылого гула толпы на палубе. Осе казалось, что как только он остановится после бесконечной двухлетней гонки, сразу начнет сам собой складываться сюжет большого, настоящего, взрослого романа. Но пока в голове его звучало лишь одно:
«Господи, прошу Тебя, пожалуйста, сделай так, чтобы все, кого я люблю, остались живы!»"
