Мэйфейрские ведьмы

— Но ты должен поклясться ничего не рассказывать ни одной живой душе — даже своему братству в Таламаске.

— Они и без того многое знают, — ответил я. — И я расскажу им обо всем, что здесь произошло. Иначе не могу: ведь они — моя семья, они заменяют мне и отца, и мать.

— Неужели в тебе нет здравомыслия хотя бы настолько, чтобы соврать мне, Петир? — удивилась Шарлотта.

— Послушай, — взмолился я, — или позволь мне уйти, или убей немедленно!

И снова она разрыдалась, но я оставался холоден к ней — впрочем, и к себе тоже.

Наконец она осушила слезы.

— Я заставила его поклясться, что он не тронет тебя. Он знает, что, если ослушается моего приказа, я перестану любить его и доверять ему.

— Ты заключила договор с ветром, — сказал я.

— Но он уверяет меня, что ты раскроешь нашу тайну.

— Так и будет.

— Петир, поклянись мне! Дай твердое обещание, чтобы он мог слышать.

Я задумался.

— Шарлотта, я никогда не причиню тебе вреда. Мои братья и сестры в Таламаске не судьи и не священники. Колдовством они тоже не занимаются. Все, что они узнают о тебе, останется тайной за семью печатями — в самом прямом смысле этого слова.

Она посмотрела на меня печальными, полными слез глазами, а затем подошла и поцеловала. Все мои попытки остаться равнодушным и неподвижным, как деревянная статуя, оказались тщетными.

— Еще разок, Петир, последний, от всего сердца, — горестно взмолилась она. — А потом можешь уйти навсегда — и я больше не взгляну в твои глаза, пока не наступит день, когда я увижу глаза нашего ребенка.

Я бросился ее целовать, ибо поверил, что она меня отпустит. Я поверил, что она любит меня; и в тот последний час, лежа рядом с ней, подумал, что, наверное, она говорила правду: для нас действительно не существует никаких законов и любовь, вспыхнувшую между нами, не дано понять никому.

— Люблю тебя, Шарлотта, — прошептал я, целуя ее в лоб, но она не ответила и даже не взглянула на меня.

А когда я снова оделся, она уткнулась лицом в подушку и заплакала.

Подойдя к двери, я обнаружил, что ее не заперли на засов снаружи, и мне стало интересно, сколько раз так бывало.

Но теперь это не имело значения.