Она долго еще ругается, доходя до личных оскорблений. Потом, давя на мою жалость, тихо плачет. И, наконец, ничего от меня не добившись, уходит.
Я, выжатая эмоционально и физически, лежу не шевелясь. До слуха то и дело доносятся мамины рыдания. Потом тихий бубнеж папы, под который я в итоге и засыпаю.
А просыпаюсь от страха, что на меня спящую кто-то смотрит. Распахиваю глаза и, вглядываясь в темноту, вижу сидящего на полу у кровати Алешку.
Шмыгая носом, он трет лицо.
— Леш, ты чего?.. Ты плачешь?
— Настька! Не слушай их!
— Кого?
— Родаков! Не слушай.
Не ходи на аборт! — шепчет он сбивчиво, — нельзя же детей убивать!
— Я не слушаю…
— Я тебе помогать буду! Честное слово! Гулять там… стирать… Хочешь?..
Брат что-то переворачивает в моей душе. Расшатывает, сотрясает изнутри. Горячий ком быстро движется к горлу и увлажняет мои глаза.
Перед тем, как из меня вырывается первое всхлип, я успеваю спрятать лицо в подушку. Рыдаю так, что грудь болит.
Алешка, обняв со спины, пытается успокоить, испуганно лепечет, что он нас с малышом никогда не бросит.
Будет помогать, даже если родители ему запретят. Обещает, что и по ночам вставать будет и подгузники ему менять, лишь бы я его родила.
Когда слезы заканчиваются, а сил реветь совсем не остается, я переворачиваюсь на бок и, пожалуй, впервые прижимаю к своей груди голову Алешки. Целую в макушку и приглаживаю взъерошенные волосы.
— Я его оставлю. Все хорошо будет.
— Правда? Ты обещаешь?
— Обещаю. С такой поддержкой мне ничего не страшно.
Брат смущается, быстро успокаивается и превращается обратно в самого себя.
— Только если он по-большому сходит, подгузник сама будешь менять!
— Договорились! — смеюсь я.
На том и порешили. При молчаливой поддержке брата я ухожу в глухую оборону. Родители предпринимают еще несколько неудачных попыток «достучаться до моего разума», после чего папа сдается, а мама объявляет мне бойкот.
Кроме того, неожиданно на мою сторону встает бабушка. Узнав от Алешки, какую позицию заняли мои родители, заявляет, что заберет меня к себе и не разрешит им видеться с внуком.
Но мама капитулирует лишь после того, как срок беременности переваливает за 12 недель, после которых аборт противозаконен. Разговаривает со мной через губу, но хотя бы больше не закатывает скандалов.
Подругам я признаюсь, лишь когда попадаю в больницу на сохранение и слетаю с практики. Сказать, что они в шоке — это не сказать ничего. Тася, уверенная, что у меня от нее никогда не было секретов, и вовсе обижается.
