Продолжая таранить меня так, что я задыхаюсь от тупых ударов в матку, он так же небрежно и жестко теребит пальцами мой клитор. Так сильно, что удовольствия быть не может… я так думаю, пока тугая боль внизу живота не раскрывается вдруг безжалостным терновым кустом. Удовольствием-страданием, болью-сладостью, адом-раем. До крика. До вывороченных рук, потому что я рвусь наружу, а Олег хочет вдолбить меня в кровать.
Он падает рядом и тут же прижимает меня к себе.
Разворачивает лицом и держит за плечи, глядя в зареванные глаза.
Его огненный взгляд пылает как ненормальный, его зрачки пульсируют, расширяясь и сужаясь, и я понимаю, что это моя заслуга… я дала ему боль. Дала ему себя.
Он взял.
Между ног саднит и горячим ручьем вытекает сперма. Мама была бы рада. Он снова трахнул меня без защиты. Я думаю это отстраненно, потому что у меня не осталось эмоций. Он выбил их все ремнем.
Это так… хорошо.
Олег гладит меня по голове. Пальцами скользит сквозь волосы.
Нежно касается губ. Обнимает большой горячей ладонью грудь.
Улыбается. Тепло. На этот раз тепло. Хладнокровный садист в глубине его глаз тает, отступает…
И я начинаю реветь. И так вся в соплях и слюнях, я утыкаюсь в его рубашку, пока Олег гладит меня по плечам и шепчет:
– Маленькая, хорошая моя, ты такая молодец… Спасибо тебе.
Он осторожно укрывает меня одеялом.
Мне так хорошо. Как никогда не было. От этого тепла, от ласки. Внутри что-то распирает горячим и сладким, взмывает в высоту душа.
Олег отстраняется, чтобы снять рубашку и брюки, но я не пускаю его, мычу протестующе.
Он улыбается и… остается.
– Хорошо, буду лежать с тобой сколько хочешь, – говорит он и гладит меня по плечам. – Красивая. Ты такая красивая сейчас, Ксюш. Особенно сзади.
Чувствую такое безразмерное счастье, что смогла доставить ему удовольствие, что даже высказать его не могу. Просто засыпаю, полностью ему доверившись.
Олег-11
Охуенное зрелище.
Других слов нет.
Женщина, замученная до криков и слез, исполосованная тонкими заживающими порезами, в синяках и ссадинах твоего авторства, взлохмаченная и покрытая засохшей спермой и застывшим воском спит рядом и улыбается во сне.
Следы ремешка, которым ее била мать, побледнели, как будто прошла пара недель. Зато мои, широкие, налились розовым, вспухли.
Я провел рукой по ее бедру, ощущая пальцами перепад высоты кожи.
Внутри зазвелено острым удовольствием, переворачивающим душу. Зря не оставлял у себя сессионных девочек раньше. А вот порезы на коже.
