Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу

У меня были часы, школьные тетради, мои учебники, шариковые ручки и карандаши, листы бумаги из блокнота и идиотская видеоигра, в которой маленький человечек, прыгающий по камням, собирал монеты. Он падал на гриб и вырастал, падал на огненный шар и стрелял по огненным шарам. У меня были проблемы с этой игрой, когда я играла в нее у своей подруги. Я никогда не могла пройти даже первый уровень; второй уровень проходил в воде, и я всегда в нем проигрывала. Поэтому я могла лишь по сто раз проходить один и тот же первый уровень… это было бесполезно, и это меня очень нервировало.

Перед тем как оставить меня в этой жуткой норе, он сказал, что пойдет за едой для меня на случай, если ему придется отсутствовать. Пакеты молока, канистры с водой из-под крана, хлеб и консервные банки.

Я не могла представить, что проведу остаток своей жизни в этой крысиной норе, я все-таки надеялась, что мои родители сделают хоть что-нибудь, найдут деньги, потому что таково было условие. Даже если я не знала, как они сумеют раздобыть эту кучу денег.

Я не представляла также, что они разыскивают меня как сумасшедшие по всей Бельгии, потому что он говорил, будто они все знали, но не могли или не хотели платить. Этому чудовищу постепенно удалось заморочить мне голову и убедить меня, что я оказалась покинутой в том месте, под его доброжелательной опекой, а мои родители, будучи информированы о моем положении, должны решить, что же им делать! Медленно, но верно он переходил от «они не смогут заплатить» к фразе «они не могут», а затем и к «они отказываются»… И наконец, он закончил безнадежной фразой: «Твои родители сделали свой выбор. В конце концов, они ведь не заплатили, значит… они, может быть, думают, что ты уже умерла».

И отныне мое существование в этом тайнике было подчинено следующему регламенту. Прежде всего я не должна кричать и шуметь. Шеф, или не знаю кто еще, может зайти в дом в любой момент. Главное правило — это соблюдать тишину.

У меня была игровая приставка Sega, у меня был мой портфель, вот этим я и могла занимать свое время. Каждый раз, когда он приходил за мной, чтобы отвести наверх, чтобы покормить или для чего «другого» — к несчастью, почти всегда было для «другого», — он говорил за бетонной дверью: «Это я». Если я не слышала его голоса, я не должна была шевелиться или тем более подавать голос. От этого зависела моя безопасность. А возможно, и жизнь.