Мне душу рвет чужая боль

Он сохранил себя в целости, но как был презираемым существом низшего сорта, так и ушел на этап… Знал бы кто, как тяжело ему пришлось на пересылках и в зоне, сколько раз пытались его растоптать и размазать по полу. Знал бы кто, как ненавидел он уголовных ублюдков, которые травили его все шесть лет, унижали, сравнивая с грязью. Его сгибали, по нему ходили, но так никому не удалось окончательно сломить его. Да, он был опущенным, но никто так и не смог назвать его «законтаченным», но того, что он перенес, выживая в кромешном аду, хватило бы на целую вечность вольной жизни… И теперь майор, который в свое время из кожи вон лез, чтобы он получил максимальный срок, смеет упрекать его в том, чего не было, но должно было быть.

И скажи после этого, что он не мусор. Погань ментовская!

– Чего не было? – ухмыльнулся Комов.

– Я не хочу с тобой разговаривать, мент…

– Хочешь не хочешь, а нервы из тебя лезут… Не любишь ты ментов.

– Я вас ненавижу! – не в себе от злобы выкрикнул Валентин.

– Браво!.. И уголовников ты тоже ненавидишь.

– Не твое собачье дело!

– Ты бы заткнулся, парень. А то терпение у меня не беспредельное. Вот возьму да отправлю в камеру к уголовникам…

Валентин криво усмехнулся, глядя на мефистофельское торжество в глазах майора. Наверняка Комов был уверен в том, что его угроза подействует. Но нет, его матерыми уголовниками не испугаешь. Он уже знает, что это за народец. Эти звери сильны только со слабыми. И еще всемером одного не боятся… А Валентин знал оружие против них. Собрать волю в кулак и стоять насмерть.

Сила воина-одиночки, помноженная на отчаяние и презрительное отношение к физической боли, – только такую силу можно было противопоставить шакальей стае. Он боялся, что его будут избивать, но при этом не сомневался, что выстоит в жесточайшей драке. Ведь уголовников, как правило, надолго не хватает. Раз выпустят когти, другой, а потом поймут, что связываться с униженным психом – себе дороже. Тем более, что таких опущенников они побаиваются, потому что в отчаянии они могут натворить дел. И сами сгорят дотла, но своим огнем зашкварят двух-трех врагов, а то и всю камеру…

– Пойдешь ты, Шведов. Или ты этого не боишься?

– Да, я ничего не боюсь! – психанул Валентин. – Можешь забить меня здесь до смерти, мне все равно. Давай, бей, даже звука от меня не услышишь!..

Комов недоуменно смотрел на него.

– Да ты на голову больной, Шведов. Тебе лечиться надо…

– Спасибо, шесть лет лечился. Твоими молитвами.

– Вот за эти шесть лет и говори спасибо.