Они рассказывали о странностях, которые начал замечать Жюль через некоторое время после того, как сделал артефакт из обсидиана. В лавке стало неспокойно. Он видел какие-то тени, слышал какие-то нечеловеческие звуки. Жюль почувствовал, что энергетика этого места ему больше не подходит. Артефакт из обсидиана стал словно немым укором — напоминал, что Жюль осквернил святыню дамарийцев. По Трэ-Скавелю поползли недобрые слухи. Горожане стали сторониться лавки. Вот он и решил переехать. Начать жизнь с чистого листа в другом городе.
На этом записи, сделанные почерком Жюля, заканчивались. Следующие страницы были испещрены каракулями Яны и повествовали о её появлении в лавке.
Она закрыла книгу и испытала необъяснимую тоску, что вот и дочитала историю дядюшки. Новых глав о нём больше не появится. Это даже горше, чем дочитать захватывающую книгу. Всегда жалко расставаться с полюбившимися героями, но тут речь не о книжном персонаже, а о родном человеке.
После такого эмоционального спада трудно было настроиться на написание весёлых миниатюр о Доби-Боби.
Но у Яны был опыт сочинять ироничные истории, даже когда на душе кошки скребут. Не сразу, но всё же ей удалось поймать нужное настроение, и текст сам лёг на бумагу. В миниатюре Яны Доби-Боби был уже не двенадцатилетним подростком, а восемнадцатилетним юношей, который решил поухаживать за хорошенькой муазиль, но получалось это у него с переменным успехом. Хорошо хоть пёс выручал.
Яна прихватила листы с текстом и отправилась к Этьену. Она сама не знала, почему не постучалась — видимо, голова была слишком перегружена разными мыслями.
За свою нетактичность она сразу же и расплатилась.
Яна открыла дверь, сделала пару шагов и обомлела — посредине комнаты стоял незнакомец. Она сразу поняла, что это дамариец — на нём были кожаные штаны, кожаная туника и жутковатый головной убор. Да и сам он выглядел жутковато. Лица почти не было видно из-за спадавших на лоб длинных косматых чёрных прядей. При этом он ещё и улыбался. Не улыбка — звериный оскал.
Яна уже была близка к тому, чтобы звать на помощь.
Но вдруг дамариец заговорил голосом Этьена.
— Прелесть моя, не пугайся, это я, — он дёрнул себя за космы, и они снялись с головы, оказавшись всего лишь париком.
— Этьен, я от страха чуть заикой не стала. Разве можно так пугать? — возмутилась Яна.
Хотя чему возмущаться, если вломилась без стука?
— Что ты делаешь? — спросила она уже куда более миролюбиво и мягко.
— Репетирую образ дамарийца.
— Очень похоже, — усмехнулась Яна.
