"
"Розалия Ивановна высвободила задрожавшие вдруг пальцы — когда в девятьсот шестом стреляла в полицмейстера Кушелева, рука была тверда как сталь. Она выпустила в него четыре пули, прямо в сердце. Пятую оставила себе, но не успела. Подбежавший казак оглушил её ударом приклада.
«Буря, пусть скорее грянет буря!» — продекламировала она на суде слова писателя Горького, не сожалея ни капли о содеянном.
Кушелев особенно отличился при подавлении рабочих волнений девятьсот пятого года и прилюдно дал пощёчину студенту-народнику Степану Козорезову.
Сказать правду, студентишка был хлипкий и истеричный, склонный к экзальтации. Посудите сами — возгласил разбитную мотальщицу с Трёхгорной мануфактуры Музой свободы, равенства и братства. Таскался за ней как приклеенный, на коленях стоял, плакал, стихи писал. Поговаривали, что головой вниз с моста он сиганул не из-за пощёчины, а от неразделённой любви к своей пассии, которая предпочла вместо него банального сына приказчика суконной лавки купца Телищева.
Адвокат на процессе попался продажный — защищал Розалию столь отвратительно, что впору было назначить его обвинителем. Ни слова о попранной чести студента, ни слова о кровавых расправах Кушелева над бунтовщиками, мямлил что-то о человеколюбии, о молодой жизни своей подзащитной, напрочь загубленной революционными идеями. Дошло до того, что зрители процесса стали с мест выкрикивать пожелания арестовать всех руководителей подпольных ячеек, дабы не сбивали с пути истинного девиц благородного поведения.
После недельных слушаний суд постановил признать Розалию Ивановну Величко-Величковскую виновной и приговорить к смертной казни через повешение. Розалия была раздавлена. Одно дело — героическая смерть на виду у всех во время акции революционного возмездия, и совершенно иное, когда тебя как бездомную кошку тихо удавят в подвалах тюрьмы, хочешь пищи, хочешь, скреби коготками в бессильном ужасе — никто не узнает.
День за днём в камере смертников она вслушивалась в каждый шорох за дверью и представляла, как идёт на эшафот длинным тёмным коридором, понимая, что ловит последние секунды прожитой жизни. И каждый шаг станет отсчитывать удары сердца. Едва ли не ежеминутно она гладила ладонями шею, в кожу которой вот-вот вонзится грубое волокно пеньковой верёвки.
