— Есть у меня дочка. Даже две."
"— Так он тебя с детьми берёт? — охнула женщина. — Ну, надо же! За такого парня обеими руками держаться надо! Ты покрепче молись, чтоб жив остался.
— А вы кого провожаете? — спросила Фаина, чтобы отвести разговор от своей персоны.
— Я-то? — переспросила женщина. — Я своего хозяина отправляю. Вот, видишь, второй от краю стоит?
Фаина посмотрена на низенького мужичка в надвинутой на глаза будёновке. В шинели не по росту он выглядел подростком, который старается хорохориться, но не может никого обмануть своей напускной лихостью.
— Пятеро сынов у нас, — в словах женщины зазвучала гордость, — все в Красной армии за счастье народное воюют. Вот и муж собрался. Не могу, говорит, Мотря, сидеть дома, пока наши ребята пролетарскую кровь проливают. Скоро война закончится, отберём у буржуев землю и заживём как в раю. — Она перекрестилась. — Только бы живые вернулись! Каждый день хожу в церковь свечки ставлю и по два раза акафист Божией Матушке вычитываю. Должно помочь.
Как думаешь?
В этот момент оратор слез с трибуны, гармошка всхлипнула и затихла. Командир махнул рукой:
— Смирно! Направо! Шагом марш!
Строй красноармейцев единым духом шаркнул ногами по мостовой и двинулся в сторону вокзала. Народ тоже побежал сзади, толкаясь и причитая.
— «Как родная меня мать провожала, тут уж вся моя родня набежала», — звонко вывел песню запевала в первых рядах. Красноармейцы подхватили мелодию и подкинули её вверх к серому небу, начинающему мелко трусить на землю брызги холодных слёз.
* * *Богородица взирала с иконы с грустной нежностью и затаённой болью. Всемилостивая всё видела и всё знала. Мерцающее пламя свечей рассеивало тьму золотыми кругами храмовых подсвечников. Пахло мёдом, воском, ладаном и всем тем, что обычно проливают на сердце спокойствие и умиротворение. В дальнем углу отец Пётр принимал чью-то исповедь. Фаина видела его согбенную спину и голову кающегося, накрытую епитрахилью.
Склонив голову, Фаина попробовала сказать первые слова молитвы, но не смогла.
Слова не шли от души, превращаясь в пустое бессмысленное бормотание, от которого становилось стыдно перед Богом. С сердечным жаром она могла просить только за детей — за Настю, за Капитолину, за худенького мальчика Жорку из своего детсада, за тех несчастных малышей, что, нахохлившись воробьями, сидят сейчас на церковной паперти, и даже за беспризорников, что, сбившись в «волчьи» стаи, нападают на прохожих.
