Нас встретил величественный швейцар с расчёсанными надвое бакенбардами, и я страшно конфузилась окружающей роскоши и изысканной публики. Я даже помню, что ты заплатил за обед три рубля — немыслимая роскошь для начинающего доктора. И ты не думай, что если я иду в театр, то забыла о тебе. Пока я жива, это невозможно.
От разговора с фотопортретом из глаз ручьями хлынули слёзы. Надя утирала их руками, всхлипывала, сморкалась, и когда наконец надела на себя первое попавшееся платье, то обнаружила, что выглядит как чучело с аптекарского огорода.
Да и пусть. Если нет Серёжи, то не имеет никакого смысла держать фасон и припудривать носик.
В последний раз она была в Мариинском вместе с ним. Это было вскоре после Брусиловского прорыва, когда петроградцы думали, что наступил перелом в войне и вот-вот будет подписан мирный договор. Газеты разразились каскадом победных заголовков, люди на улицах поздравляли друг друга, ну а они с Серёжей решили отпраздновать торжество русского оружия походом в театр. Из экономии купили места на галёрке, вместе с разночинной публикой.
Серёжа надел серый костюм, а она сиреневое шёлковое платье с тонкой ниткой розового жемчуга.
В тот день в театре давали «Скифскую сюиту» Прокофьева. Нарочито грубые тона деревянных духовых инструментов сливались то с флейтой-пикколо, то с глиссандо арф и непрерывным звуком ударных, схожих со стуком сердца. Серёжина рука лежала на её руке, и иногда он нежно пожимал ей пальцы.
Больно вспоминать, но накануне визита в театр они поссорились из-за сущей ерунды.
Надя тихонько застонала: Боже, Боже, какая я была глупая! Почему никто не сказал мне, что наступит день, когда Серёжи не будет рядом? Разве могла бы я ему перечить или дуться по пустякам, могла бы капризничать? И не дотянешься теперь в прошлое, чтобы исправить ошибки, не долетишь, не догонишь, не распахнёшь руки, чтобы обнять, прижаться лицом к груди и больше никогда-никогда не отпустить любимого от себя…
* * *Звуки музыки манили и зачаровывали, танцовщики в ярких костюмах воспринимались как пришельцы из сказочного мира, но Лидочке никак не удавалось сосредоточиться.
Скосив глаза влево, она взглянула на лицо Нади. Та сидела подавшись вперёд, и её губы подрагивали в болезненной улыбке, какая иногда бывает предвестником слёз.
Справа сидел Глеб. Лидочка старалась не смотреть в его сторону, потому что сердце начинало биться как-то по-особому, быстро и горячо.
Они сидели на прекрасных местах в пятом ряду партера.
