Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь взят «последний решительный бой» с кулачьем. Образец надо дать. Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. Опубликовать их имена. Отнять у них весь хлеб. Назначить заложников — согласно вчерашней телеграмме. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков.
Телеграфируйте получение и исполнение. Ваш Ленин»1.
— Да я понимаю, — вяло отозвался Тетерин, — меня агитировать не надо.
— Неуверенно говоришь, Федя. Не ожидал от тебя такой мягкотелости.
— Я бы лучше в бой. — Тетерин жадно затянулся дымом. — А с бабами да с мальцами воевать с души воротит.
— Кулацкие элементы не мужики и не бабы, а враги.
— Так-то оно так, но знаешь, комиссар, посмотрю на них, и то своих сестрёнок вспомню, то мать-старуху.
— Наши матери зерно в подполах не прячут и риги не поджигают.
Вспомни, как на прошлой неделе едва не сгорел вместе с зерном! Вон, у тебя брови до сих пор подпалены.
— Это верно, — Фёдор дотронулся пальцем до опалённых бровей и хмыкнул, — до свадьбы заживёт.
— Эх, дожить бы до наших свадеб! — Комиссар резко развернулся к крыльцу, куда вышли старуха с мальцом, и скомандовал:
— Возьмите её в заложники, чтобы вражеский элемент на хутор не сунулся.
Старуха даже не посмотрела в их сторону. Головы не повернула. Молча прошла и села на телегу.
— Бабаня, куда? — закричал мальчонка и вцепился в телегу так, что рук не отодрать.
— А ну иди к мамке, пока я тебя кнутом не огрел, — рявкнул на него один из комбедовцев. — Взрослые без тебя разберутся.
— Иди, Митяйка, — разомкнула губы бабка, — мамане без тебя с дедом не справиться.
Мальчонка упрямо сжал рот в горошину:
— Нет.
Он шёл позади обоза вёрст пять. Падал, подымался, утирал рукавом слёзы и сопли и снова бежал за своей бабкой, пока комвзвода не осадил лошадь.
— Нет моих больше сил глядеть на это безобразие! — Перетрухин обвёл взглядом угрюмых красноармейцев, что отводили глаза от мальчонки и смотрели куда угодно, только не на заострившееся детское личико. Даже комиссар молчал.
Перетрухин сузил глаза и стукнул кулаком по мешку с картошкой рядом с бабкой:
— Что, старая, расселась? Слезай и шуруй отсюда, чтоб глаза тебя не видели.
Фёдор заметил, как лица красноармейцев дрогнули и помягчели.
