Перекрестившись, отец Пётр посмотрел на странную пару у свечного ящика. Она — высокая статная девушка в бархатной накидке, он — косматый старик с нищенской сумой, одним костылём и орденом Святого Георгия на груди. Время от времени старик с девушкой обменивались понимающими взглядами. Потом девушка взяла старика за руку, и они медленно пошли ставить свечи к распятию.
Отец Пётр прекрасно знал их обоих. Когда он юным диаконом переступил порог церкви, старик уже сидел на паперти и казался таким же ветхим, как и нынче, словно бы время навсегда застыло в его сединах.
Настоящего имени старика никто не знал — все кликали его Дед. Где старик жил, тоже никто не знал. Однажды отец Пётр предложил выхлопотать для него место в инвалидном доме, на что старик беспечно отмахнулся:
— Никуда я, батюшка, не пойду. Мне и здесь хорошо, на вольном воздухе. Меня Господь вдоволь питает, да мне много и не надобно. Сыт, одет-обут, и ладно.
Старик пошевелил разбитыми чоботами, из которых торчали голые пальцы, и хитро усмехнулся в усы.
— Ты лучше не обо мне думай, а вот о них, — он кивнул на кучку прихожан, что выходили из храма, — потому как скоро заплачут они кровавыми слезами. Чем их утешишь?
Тогда отец Пётр не оценил его слов, вспомнив о них лишь спустя много времени.
Спутницу старика звали Саша Лубенцова, дочь надворного советника. Отец Пётр крестил её двадцать лет назад. Лубенцовы баловали единственную дочь до умопомрачения, и она росла упрямой, дерзкой и своенравной. Особенно Саша невзлюбила нищих. Бывало, спускается с мамой после службы, увидит нищего и носик морщит:
— Фи, мама, какие они все противные, грязные, и воняет от них всякой гадостью.
А однажды отец Пётр заметил, как Саша положила в протянутую руку нищего вместо подаяния камень. А тот не расстроился, сунул камешек в карман и хитро усмехнулся:
— В хозяйстве всё сгодится, спасибо тебе, милая барышня.
Потом Лубенцовы сняли квартиру в другой части города, и вновь отец Пётр увидел Сашу уже совсем недавно. Обтрёпанная, несчастная, она стояла на паперти и робко протягивала к прохожим сложенную ковшиком ладонь.
— Да никак это та барышня, что подала мне камешек? — сразу признал её старик. Загребая костылём, он подобрался к ней поближе и заглянул в лицо. — Точно! — Поковырявшись в суме, он раскрыл ладонь. — А ведь я твой камешек храню. Век тебе за него благодарен. Как задумаю что-то плохое или слово худое хочу бросить, так сразу про камешек вспоминаю и говорю: «Спасибо Тебе, Господи, за вразумление».
