Мой Сталинград

На рассвете по ходам сообщения отправлялись на передовую, каждый по своим обязанностям: Николай Соколов – на короткие беседы со своими ротными агитаторами, снабжая их боевыми листками; наш «Базиль», сделавшийся еще строже и насупленнее, – к своим коммунистам; ну а я, естественно, – к своим восемнадцатилетним воинам, принимать их прямо там, в окопах, в комсомол. Скоро ко мне стал присоединяться и Саша Крупецков со своею, уже из желтой сделавшейся почти черной, кожаной полевой сумкой, битком набитой свежими бланками комсомольских билетов; Саша умудрялся и там, в этих солдатских норах, делать все торжественно: передавая мальчишке с испачканной глиной физиономией новенький билет, он произносил короткую, но, ей-богу, все-таки пламенную, горячую, во всяком случае, речь, повергая юношу в страшное, до выскакивания слезинки из глаз, смущение; из прихваченных по пути, из соседних окопов, с полдюжины «старых» членов ВЛКСМ, мы, как и полагалось, устраивали комсомольские собрания, на коих и проводили прием новеньких.

Нередко эти импровизированные собрания приходилось прерывать, поскольку либо мы, либо немцы предпринимали атаки или контратаки – те самые, что никаких изменений в линии фронта не производили, зато та и другая стороны несли немалые потери; смешавшись со своими бойцами, мы тогда же видели, как падали на землю, едва поднявшись в атаку, ребята с выданными им только что комсомольскими билетами, падали и, отрешенные от всего сущего на земле, ждали, когда уже в сумерках их подберут товарищи и унесут в какую-нибудь воронку от бомбы или тяжелого снаряда, обращенную в братскую могилу.

Злые, подавленные страшными потерями, возвращались мы, один за другим, уже под вечер в нашу нору: там вместе нам было чуток повеселее. К тому ж – яблонька. Она протягивала навстречу свои изломанные ветки, которых день ото дня становилось на ней все меньше и меньше. Мы собирали сшибленные сучья и, поскольку ночи уже были холодноваты, топили свою «буржуйку»; сучья разгорались не вдруг, долго шипели, из них красной живой кровью струился сок, распространяя по блиндажу горьковато-кислый, терпкий запах.

Всю ночь немцы вели в нашу сторону беглый, беспокоящий, бесприцельный огонь. Наша яблонька стояла на взгорке, и бедняжке попадало больше всех. Разрывные пули «дум-дум», осколки мин и снарядов искромсали, искалечили ее до неузнаваемости. Однако на искромсанных ветвях еще цепко держались кое-где яблоки. Мы сшибали их и, сочно хрустя, поедали в редкие и отраднейшие минуты затишья.