Мой Сталинград

А перед тем через эти же села и деревни прошлась голодная и злая от неудач армия немецкая: гитлеровцы не станут церемониться, после них действительно для других народов хоть потоп.

Взмешенная сотнями тысяч ног, копыт, гусеницами танков, колесами артиллерийских орудий, дорога уходила в гору и скрывалась где-то за этой горой – оттуда доносились сочные, не приглушенные большим расстоянием артиллерийско-минометные выстрелы и автоматно-пулеметные очереди. Девчата останавливаются все чаще. Ноги отказываются идти дальше.

Они, ноги, дрожат и от усталости, и от страха. Связистки не знают, кто там, за горой, свои или... Вот это «или» и придерживает воинов в ватных брючишках за ноги.

– Девчонки, может, подождем маленько, – предлагает Вера. – Появится же кто-то из наших.

Подруги не отвечают, но вслед за Верой останавливаются и взирают вокруг себя с робкой надеждой. Востроглазая Рита первой различила вдали, у подножия горы, на которую они поднимались, две разительно неравные человеческие фигуры.

Неравенство это сделалось более разительным, когда фигуры стали хорошо видимыми. Одна из них, малая, была облачена в добротный белый полушубок, изготовленный где-то в далекой Монголии, а другая – в шинель, которая доставала лишь до колен, не прикрывая их полностью. Это были журналисты из «Советского богатыря»: редакция тоже застряла позади и находилась теперь Бог знает где. Журналистам же, гвардии старшему лейтенанту Михаилу Алексееву, по должности заместителю редактора, и лейтенанту Юрию Кузесу (в редакционном быту его все в глаза и за глаза называли Казусом) нужно было во что бы то ни стало догнать передовые части своей дивизии и добыть там свежий материал для газеты.

Чувствовали себя эти двое малость пободрее, потому что в последней перед этой горой деревне, в самой крайней хате, смогли подкрепиться все же по «бабушкиному аттестату». Хозяйка, пожилая «титка» Фанаска, поначалу всплеснула руками, завидя в дверях этих двух добрых молодцев, поскорее сообщила им, что они за одно только это утро оказались у нее сотыми: разве ж их «усех нагодуешь», то есть накормишь?! Призналась все-таки, что осталась лишь одна сваренная для холодца коровья голова – «бильш ничего нема».

– А ты, тетенька, не могла бы отдать ее нам, а? – осведомился Юрка Кузес.

– Будь ласка. Да разве ж вы будете не снидать?

– Будем, будем! – отозвались мы хором. – Голод, тетенька, не тетка! – сострили также хором, усаживаясь за стол.