Мой сводный Б.Е.С.

На них у меня банально нет денег. Максимум, что могу, так это купить самую дешевую курицу и сварить из нее суп. Так хоть хватает куска на несколько раз.

Фрукты и овощи я тоже позволить себе не могу. За исключением, пожалуй, картошки, моркови и лука. Остальное… Раз в неделю покупаю одно яблоко и один банан. Больше никак не выходит. А если провалю этот экзамен, то даже этого не смогу себе позволить купить.

Но я не хочу, чтобы о моем плачевном состоянии кто-либо знал. Мне стыдно. Уж лучше пусть продолжают думать, что я не в себе.

– Жень, спасибо, но я не хочу, – нагло вру. Поднимаюсь из-за стола, хочу выйти.

– Молот, дай я лучше съем, – не унимается Тимин. – Девчонка с кукушкой не дружит, – усмехается. – Не хочет, так пусть не ест. Я помогу.

– Заткнись! – Рычащие нотки в голосе Беса пугают не только меня. Костя вмиг замолкает. – Села за стол и живо все съела! – говорит мне, перекрывая путь к выходу.

– Мне самому тебя накормить? – выгибает бровь. Я смущаюсь.

– Не надо, – недовольно бурчу, возвращаясь за стол.

– Так что там менты? – спрашивает у парней как ни в чем ни бывало. Ольховский начинает рассказ.

Молча ем. Запихиваю в себя кусок за куском и стараюсь не думать о том, как это вкусно. А то еще жалеть себя начну и разревусь. Парни будут смеяться.

Никому из них не объяснить, что мама мне денег выслать не может. Что приходится самой себя обеспечивать. И за курсы платить. Они все из нормальных, обеспеченных семей. Это я… затесалась.

Яичница феерией вкуса взрывается на языке. Откусываю бутерброд с колбасой и едва не стону от наслаждения.

Пытаюсь вспомнить когда нечто подобное ела в последний раз. Наверное, на Новый год. Сейчас уже июнь. Лето.

– Уродов, что напали на Дину, повязали, – делится информацией Ярослав.

Ему от отца достался бизнес, влияние и деньги. Он единственный из нас, кто может по желанию посещать универ. А еще, насколько мне известно, у парня есть сын. Только про него я уже ничего не знаю.

Несколько лет назад в нашем универе был дичайший скандал.

– Парней обвиняют в уличных беспорядках, – продолжает рассказывать Ольховский.– Если не выдвинуть более существенные обвинения, то их отпустят через пятнадцать суток. Не мне вам объяснять, что они придут к общаге. Будут мстить.

– Через две недели никого из нас уже здесь не будет, – ухмыляется Тимин, вальяжно откидываясь на спинку стула.