Теперь это в прошлом?
Джуд колеблется.
– Нет, он звонит. Но мне обычно не до него. Или он путает часовые пояса, и я сплю. – Он поводит плечом. – Скоро мы обязательно пообщаемся.
Я киваю.
– Вот и хорошо. Передай ему привет от меня.
– Передам. – Джуд указывает кивком на веранду, где расхаживает Майлз, тихо разговаривая по телефону. – Он провел там всю ночь. Охранял тебя.
– Не меня, а нас, – поправляю я Джуда, слизывая сироп с мизинца. – Он надеется поймать злоумышленников, если они вернутся на место преступления.
– Ты уверена? – Я с облегчением вижу на лице Джуда обычное для него веселое выражение. – Как я погляжу, у бедняги разбито сердце.
Я скептически усмехаюсь.
– Что ты имеешь в виду? Вчера он обозвал меня банальной брайдзиллой, мечтающей выскочить замуж по весне.
Джуд давится от смеха, и я вскакиваю, готовая спасти ему жизнь «приемом Геймлиха».
Он, утирая слезы, жестом приказывает мне сесть.
– Я в порядке. Неужели так и сказал?
– Представь себе!
– И ты не объявила ему бойкот? Дождалась буя?"
"– Выходит, так.
– Я со звоном роняю вилку. – Представь, все это началось уже после того, как он обозвал меня брайдзиллой. Что со мной не так?
Джуд шумно выдыхает.
– Наверное, его привлекла твоя откровенность.
– Наверное. Что не помешает мне всадить эту вилку ему в задницу!
От двери доносится покашливание. Мы с Джудом испуганно оборачиваемся и видим Майлза: опершись о дверной косяк и зажав под мышкой блокнот, он смотрит на меня – как всегда, с подозрением.
– Доброе утро.
– Он отделяется от косяка и вваливается в кухню. – Украду у вас немного кофе. Думаю, вы не возражаете, все-таки я ночь напролет стерег ваши задницы.
– Никто тебя не просил, – откликаюсь я как ни в чем не бывало. – Мы можем сами о себе позаботиться.
Он недовольно ворчит, мышцы у него на спине напрягаются, когда он наливает себе кофе. Мне ни капельки не интересно, как обтягивают ему зад старые джинсы. Мне-то что за дело!
Джуд переводит взгляд с меня на Майлза и чувствует себя все неуютнее.
Мой брат не выносит затянувшееся молчание. Это у нас с ним общее: наши уставшие родители вводили за ужином правило молчания. У них было о нас раз и навсегда установившееся мнение, и никакие мои слова не могли на него повлиять. Даже если я ехала на велосипеде без рук целых пять секунд или вызывалась прочесть в микрофон на всю школу «Клятву верности», для них я оставалась «осторожной Тейлор». В конце концов я оставила все попытки их переубедить. Их и саму себя.
