Мой ангел злой, моя любовь…

 — Не надо… дыши, милая… дыши…

И она попробовала сделать вдох и выдох во время поцелуя, как он сказал, с удивлением обнаруживая, что это возможно, что нет нужды таить дыхание, как она делала ранее. И тогда Андрей поцеловал ее по-иному, еще глубже. От этого поцелуя ноги вдруг стали ватными, захотелось прижаться к нему теснее, и она вдруг позволила это себе: обхватила руками его шею, запустила пальцы в его мягкие волосы.

— Моя милая, — прошептал Андрей ей прямо в губы, и она улыбнулась, чувствуя, как распирает грудь от счастья, вспыхнувшего в ней в тот миг, едва она увидела его голубые глаза.

 — Моя милая!

От этих простых слов, от его нежного шепота у Анны снова кругом пошла голова. Отчего, удивлялась она, отчего ей так хорошо, когда его руки легко гладят ее спину через ситец платья? Отчего ей так покойно ныне, когда он смотрит вот так ей в глаза?

— Простите мне мою вольность, — тихо проговорил Андрей позднее, выпуская ее из своих объятий, но не из рук — он не в силах был сейчас отпустить ее ладони, не в силах не целовать ее тонкие пальчики.

 — Я не должен был… не должен… Но я увидел вас там, понял, что вы пришли. Отчего вы пришли? Я позволил себе надеяться, что вы были там из-за моей скромной персоны, не из-за страха за поручика Бранова.

— Бранова? — воскликнула Анна с таким протестом, что Андрей не мог не улыбнуться, и она потупила глаза в смущении. — Вы правы, я пришла туда из-за… не из-за поручика. Отчего? Ну, отчего вы все же стрелялись? Ах, какое безрассудство! Что если бы…?

— Не может быть «что если бы», милая Анна Михайловна, — покачал головой Андрей, по-прежнему улыбаясь.

Ему нравилось ее девичье смущение, ее растерянность, ее наивность. Перед ним ныне снова была та Анечка, которую он порой вспоминал в отъезде из этих мест. — Я всегда вижу все возможные риски, всегда пытаюсь увидеть финал дела.

— Все может знать только Господь Бог, — возразила Анна, а потом вдруг вздрогнула, когда до них донесся крик из парка — дворовые уже выходили на садовые работы, перекрикивались.

Она оглянулась в сторону усадьбы, а потом с явным сожалением в глазах на Андрея. — Мне пора идти. Скоро меня хватятся в доме.

Она произнесла это, а сама молила отчего-то неслышно: «Задержи меня! Хоть на миг задержи подле себя!». И он услышал ее немой призыв — снова обнял, на этот раз приподняв с земли и поставив на поваленный ствол небольшой осины, упавшей еще зимой, не выдержавшей тяжелого снежного груза на своих ветвях.