Мой ангел злой, моя любовь…

О вашей просьбе отдать вам в пользование деревни под Москвой y compris [231]. И напомнить о том, как следует вести себя дворянину и офицеру! Sortez! Sortez! Оба! Немедля!

— Ты разозлил отца. Весьма, — заметила Анна брату, когда они вышли из кабинета. — Неужто забыл, что папенька не имел довольно средств, чтобы войти в семью grand-père [232] Александра Тимофеевича? Забыл, как свершился их брак с маменькой? Не думаю, что его влекли к ней деньги и земли grand-père.

— Зато ныне пользуемся ими от души, — ответил брат, и Анна не удержалась от едкой реплики:

— Ты в особенности, mon cher!

— А ты просто глупа, если думаешь, что твой случай схож с историей отца и матери! — не стал молчать Петр.

 — Ты просто дура, если полагаешь, что именно твоя красота поставила на колени Оленина.

Это был первый раз за этот день, когда Анна с трудом удержалась от того, чтобы не ударить. Залепить пощечину по этому холеному красивому лицу, по этой злой усмешке, искривившей губы.

Это была первая ссора с братом за последние пять лет, и первый раз за всю жизнь, когда он оскорбил ее намеренно, задев своими словами до глубины души.

— Ты просто зол за проигрыш, только и всего. Что ж, пускай свои стрелы, mon cher, до моей вершины победителя они едва ли долетят! — она хотела развернуться и убежать прочь, чтобы наконец дать волю слезам, навернувшимся на глаза, в тишине своей спальни, но Петр успел ухватить ее за руку.

— Ты серьезно намерена выйти замуж за Оленина? Или это просто игра, ma chere? Скажи мне, я поддержу тебя в ней, коли так решила, помогу выйти из того угла, куда ты так неаккуратно поставила себя этим поспешным решением.

Анна только улыбнулась в ответ на его слова, но даже головой не покачала, отрицая нелепость его слов. Петр должен был знать ее как никто иной, а предполагает подобное… И те слова, что он сказал ей…

Они разошлись в разные стороны, злясь и кляня друг друга последними словами, в то же время чувствуя в душе глубокое сожаление из-за сказанного друг другу, из-за жестокости, проявленной к родной крови.

Впервые Петр ушел, прихрамывая, стрелять в парк один — обычно он брал с собой Анну, когда отец не мог составить ему компанию в этой забаве, и они до обеда стреляли по тарелкам или старой обманке, несмотря на возражения мадам Элизы.