Мой ангел злой, моя любовь…

Ее насилу отыскали под вечер — заплаканную, в перепачканном платье и с грязным лицом и руками."

"— Моя милая, шестилетних девочек не берут в пансионы, — убеждал в тот вечер ее отец, качая на руках. — Они чересчур малы для того и ростом, и по годам. Да и потом — оставишь ли, Аннет, своего папеньку одного? Папенька будет слезки лить каждый Божий день без своей Анечки! Пусть Анечка пожалеет папеньку, пусть пожалеет его сердечко!

И она тогда целовала папеньку в щеки и в лоб, приговаривая, что никогда не оставит своего папеньку, никогда не оставит Петрушу любимого.

Отец тогда пообещал ей, что брат будет часто приезжать из пансиона, что так же не оставит их одних.

— Но после, Анечка, когда Петруша из пансиона выйдет, ему надобно будет на службу идти к императору нашему. То есть долг его перед Отечеством нашим, перед государем, — и снова стал утешать дочь, залившуюся тут же слезами. — Ну, что ты, мое сердечко! Не плачь, моя хорошая. Я его пристрою в Москве на службу, а потом уж и мы приедем в город сей.

Тогда снова будем все вместе — ты, я и Петруша наш.

— И мадам? И Полин? — спросила девочка, утирая слезу с щеки кулачком.

— И мадам Элиза, и Полин, и все-все, кого пожелаешь с собой взять, — улыбнулся отец.

— А когда мы поедем в Москву? — и отец поднял вверх ее ладошки, растопырил маленькие пальчики.

— Минет столько годков, и тут же поедем, моя хорошая.

И Анечка терпеливо ждала все эти десять лет, пока минет этот срок, и она снова будет жить вместе с братом и отцом одним семейным кружком.

Она поедет тогда в дивный город Москва, о котором ей и Полин часто рассказывал Петруша, когда приезжал на каникулы, а позднее и в короткие отпуска домой. И Анечка торопила дни до того момента, когда их дорожная карета пересечет заставу при въезде в Москву, представляя себе те будущие дни, что ждут ее там. Жаль, что мечты редко когда бывают схожи с жестокой реальностью!

— У меня для тебя маленький подарок, — шепнул Анне брат, вырывая ее из нахлынувших тягостных для нее воспоминаний.

 — Закрой глаза, ma chere.

Она подчинилась — плотно зажмурилась. Петр развернул ее в сторону зеркала, как она поняла, а потом по коже груди скользнуло что-то обжигающе холодное, отчего она даже вздрогнула невольно.

— Il est indécent [41], Петр Михайлович! — тут же раздался голос мадам Элизы, ступившей в покои Анны, что поторопить ту выходить. — Она не может надеть это, и вы прекрасно о том ведаете! Как можно же!

Анна распахнула глаза.