Она прошлась с Андреем по всему его пути службы — от солдата до офицерских чинов, от неопытного юнца, делавшего первые несмелые выезды в ровных рядах парадов и смотров, до Георгиевского ордена, наградной шпаги и отметины под глазом как память от первого боевого похода. Вместе с ним вернулась из Австрии в родные земли под Калугой, чтобы едва ли не бегом пересечь луг и прийти на то самое заветное место, где должна была ждать она, Надин. И она ждала там — взволнованная встречей после разлуки в долгие три года… Но самого свидания не увидела, как видел его спустя время Андрей.
Он понимал, что иначе ей будет не по душе подглядеть за тем, о чем даже думать было неприятно.
Видеть воочию Надин после долгой разлуки, целовать губы, о которых грезил все это время, держать под руками ее тонкий стан. Они тогда совсем потеряли голову, от поцелуев кипела молодая кровь в жилах. Андрею казалось, что он до сих пор слышит в шелесте листвы над головой свой собственный шепот, которым сопровождал тогда каждый свой поцелуй: «Разрешение… в руках уже… вот пройдет Успение… и тотчас… тотчас же!».
А Надин только шептала в ответ: «Mon couer… o, mon couer…»
Их остановил только хлынувший неожиданно с небес летний дождь, пролившийся на землю плотной стеной, пусть и скоротечно по времени. Иначе… Андрей до сих пор думал о том, что было бы иначе, если бы тогда не разверзлись небеса. Тогда все было бы совсем иначе…
Он помог тогда поправить одежды Надин, а после проводил ее по знакомой тропке через лес почти до самой границы усадьбы, где ту ждала уже перепуганная до полусмерти горничная.
И даже тогда Надин не сказала ему, что прежде чем выбежать по его записке, полученной с почтовой станции, сняла с пальца кольцо, которое одел Борис ей на палец четыре месяца назад в приходском храме."
"Андрей узнает об этом тем же вечером, когда семья Надин прибудет на ужин по случаю возвращения его из Австрии. Тогда в нем впервые что-то умерло. Или замерзло на долгое время. Он сам не понимал тогда, как ему удалось не выдать чувств, когда Борис, довольно улыбаясь, сообщил ему о «переменах благостных в семье».
Привычка, приобретенная за годы службы во дворце, не показать даже легкого оттенка эмоций на лице и сохранить отстраненность и равнодушие на том сослужила отменную службу, когда на Андрея устремилась пара десятков глаз. Ведь все знали о том, что младший был едва ли не обручен с соседкой, а досталась она все же старшему брату, пока первый проливал кровь на полях Аустерлица и Прейсиш-Эйлау.
