Тонкое лезвие, с помощью которого Лозинский уберег ее от зла, что едва не сомкнулось тучами над ее головой. И которое Анна без раздумий пустит в ход против него, как он видел по ее глазам. Из-за того, другого, столь ненавистному ему.
— Ты не сделаешь этого, — прошептал Влодзимир, глядя в глаза, что так часто представлял себе вдали от нее. Отчаянье волнами захлестывало его все больше и больше. Стало все едино ныне, что и дверь могут сейчас взломать, когда испуганная и не дождавшаяся ответа барышни призовет людей, что разорвут его на куски холопы, когда признают в нем предводителя отряда, щедро полившего кровью эти земли.
Все едино, когда она была готова ударить его, убить его ради того, чтобы быть с другим…
— Не принуждайте меня…, - только и прошептала Анна, умоляя взглядом отступить в сторону. Отступиться от нее. И сильнее сжала пальцами рукоятку ножа для книги.
Тихо шелестели занавеси оконные от легкого ветерка, который проникал в комнату через распахнутые створки. Мягко шевельнулось кружево фаты, тронув при этом упругий завитый локон, до которого так и хотелось коснуться пальцами.
Снова повторила из-за закрытой двери в тревоге девушка Анны:
— Барышня… Анна Михайловна… Что с вами? Вера Александровна уже ждут…
Он мог бы шутя и без особых усилий выбить этот игрушечный нож из ее руки. Или сжать ее хрупкое, обтянутое щелком перчатки, запястье до той степени боли, когда не станет сил держать рукоять. Заставить ее бросить нож на пол, зажать рукой рот, чтобы не смогла даже звука издать.
Вывести из усадьбы, угрожая любому, кто бросится ей на помощь, выстрелить барышне в грудь. Увезти в карете, что ожидала за лесом в полусотне версты от усадьбы, в родные земли, а если потребуется — и далее, за границы империи, чтобы никто даже следа отыскал."
"Или вызвать сюда его соперника, вынудить того приехать в Милорадово, чтобы снова сойтись с ним в поединке и стреляться до тех пор, пока судьба своим выбором не определит того, кому суждено стать счастливым и взять в свою ладонь маленькую ладошку Анны.
Только смерть могла примирить Влодзимира с несправедливостью, которую ему в очередной раз посылала судьба. Смерть его самого или этого светловолосого русского, даже воспоминание об имени которого комком вставало в горле от ослепляющей ненависти. Он стал для него символом краха, этот русский. Как тогда в Париже. Только теперь этот крах иллюзий Влодзимира был наиболее очевиден. И от этой ненависти даже голова шла кругом, кипела огнем кровь в жилах.
