Мой большой... Босс

Громко, очень громко, как никогда в жизни не кричала!

Кричу и машу руками!

Сестренка подняла голову от песка, повернулась на мой крик и удивленно скривила губки, готовясь заплакать.

Собака, уже заметившая меня и потрусившая в нужном направлении, опять посмотрела на маленькую девочку в песочнице.

Тогда я закричала еще громче. И побежала в сторону собаки.

Больше я ничего не помню. Бросок собаки, боль от укуса и мои попытки отвести от себя оскаленную дикую морду истерлись из памяти.

Пришла в себя в больнице.

Голос был сорван, но в тот момент никто на это не обращал внимания. Проводилось полноценное лечение от бешенства, на кону стояла моя жизнь, а потому на все остальное просто не было времени.

А затем, когда я пришла в себя и попробовала говорить… Не получилось выдавить ни звука.

Опять были обследования, лечение, теперь уже психотерапевтическое, потому что с речевым аппаратом у меня все было нормально.

Я все слышала, все понимала. А вот говорить не могла.

Еще год я ходила к различным врачам, со своим диагнозом «психогенный мутизм».

Большинство специалистов утверждало, что со временем способность разговаривать ко мне должна вернуться.

Но вот когда… Обычно сроки ставили от нескольких месяцев до года, а затем случай считался уже вне лечения.

Вот так я и оказалась вне лечения.

У бабушки в деревне как раз поселилась тетя Маня, которую все считали ведьмой, и мама начала меня туда возить все чаще, а затем вовсе оставила на два года, переведя в деревенскую школу.

Тетя Маня ничего не обещала, но регулярно поила меня какими-то травками. От них не было особенного толка, но мама успокоилась, решив, что сделала все, что могла. К тому же, сестра подрастала, требовала все больше внимания… И не была немой дурочкой.

Потому со мной перестали возиться, пустив ситуацию на самотек. Я доучивалась в городе, каждое лето неизменно приезжая в деревню.

Мне было там легче и спокойней, чем дома.

Почему-то я все время чувствовала себя виноватой перед мамой, что не могу никак заговорить и создала столько проблем.

Мама не попрекала, но… Это как-то чувствовалось. Тяготило. И я всех тяготила дома. Маму, отчима, а затем и сестру.

А бабушке было все равно, говорю я или нет, она меня всякой любила.

Вот так и получилось, что с тринадцати лет голос я свой не слышала.

И потому то, что сейчас получается застонать, для меня — потрясение!

Даже большее, чем то, что делает со мной Большой Босс.