Нет, мне все еще больно. Очень больно. Но это уже ощущается, как… неизбежность? Как что-то из разряда больно-больно-больно-сладко.
Это еще не удовольствие, и сомневаюсь, что оно вообще когда-нибудь будет, но воспоминание о недавней чувственной ласке, которую подарили его губы, запускает внутри утешительные афтешоки. А еще Темирхан при каждом движении что-то такое задевает в моем теле, отчего меня точечно бьет дрожью. Не скажу, что приятной, но очень будоражащей.
Я ловлю себя на том, что уже не так больно, мой Большой Босс движется неумолимо и мощно, словно машина, целует меня, не переставая, губы уже горят огнем от его жесткой щетины, но это мне нравится.
В отличие от того, что происходит внизу, эта боль как раз из разряда сладких.
— Русалка моя, — хрипит мой Босс, — я не могу больше… Прости…
Я не понимаю сначала, за что он просит прощения…
А через мгновение — понимаю.
Ласки больше нет, нежности и чувственности — тоже.
Только жесткие движения, только грубые руки, фиксирующие запястья над головой… Это похоже на насилие, но жадный поцелуй мешает думать про такой сценарий.
Я просто покоряюсь стихии и послушно обхватываю ногами бедра неистово терзающего меня мужчины.
Что-то подсказывает мне, что скоро все закончится."
"Все и в самом деле завершается. Темирхан резко покидает мое тело, смотрит на мое запрокинутое к потолку лицо и несколько раз проводит кулаком по члену.
Ощущаю, как живот заливает теплой жидкостью, перевожу взгляд с потолка на своего первого мужчину…
И покорно раскрываю губы, потому что Темирхан опять хочет меня поцеловать…
Мы целуемся, уже мягко, без напора и жести, я обнимаю его, стараясь не обращать внимания на болезненную тягу внизу живота…
Огромное тело моего Босса дарит тепло, оно невероятно горячее.
На нем приятно лежать…
Спать…
И ни о чем не думать…
Мы в ответе за тех…
Русалочка моя спит, грудь, мягкая, усыпанная веснушками, похожая на два вкусных пирожных с коричной посыпкой, мерно поднимается и опускается.
Рыжие волосы закрыли лицо.
На тонкой шее, справа, нехилый такой засос, с красными вкраплениями. На него почему-то приятно смотреть. Он — словно тавро принадлежности.
Знак, что эта женщина занята. Что она — моя.
Все остальное — тоже соответствует праву собственности.
Обстановка моей квартиры, словно обрамление для драгоценной картины. Для моей русалки.
Черные простыни — фон. На них ее кожа смотрится еще нежнее. Еще невиннее.
Моя русалочка чуть морщится во сне, и я с усилием отвожу взгляд.
