Мой единственный

За исключением того первого случая, когда он впервые повстречался с пятилетней Джулией, чьи щеки покрывали красные пятна, она была симпатичной девочкой. Ему следовало догадаться, что со временем она вырастет и станет настоящей красавицей.

Скрип открывшейся двери заставил его оторвать взгляд от Джулии. Вошла молоденькая горничная с кувшином свежей воды. Она замерла на месте, увидев его лежащим в постели. Краска залила ее щеки. Сгорая от смущения, девушка попятилась к двери, но Ричард ее остановил.

– Оставь воду.

Надо было, чтобы служанка обязательно ее увидела. Войдя в комнату, горничная заметит спящую Джулию. Как можно не обратить внимания на эту копну бело-золотистых волос?"

"Горничная кивнула и поспешила к умывальнику, глядя себе под ноги, а потом вернулась обратно к двери, даже не взглянув в его сторону. Ричард вздохнул. Ничего не поделаешь. Придется привлечь ее внимание, а не то весь этот спектакль ни к чему.

– Ни к чему смущаться. Через несколько недель мы все равно поженимся, – сообщил он горничной, прежде чем дверь закрылась.

Если она и слышала его, то ничем себя не выдала. Ричард напомнил себе, что нет никакой нужды задерживаться в поместье на недели. Он был уверен, что на поиски договора уйдет пару дней, не больше. У отца в доме было несколько тайников, но все они находились в двух комнатах – в его спальне и в кабинете. Но душа Ричарда все равно была не на месте. Граф вполне мог, учитывая все обстоятельства, носить документ с собой, чтобы и днем, и ночью, его охранять.

Испытывая сильнейшее раздражение, Ричард вылез из-под одеяла и оделся. Мужчина вернулся к кровати. Он хотел было разбудить Джулию, но замер в полушаге. Он не посмел прикоснуться к ней, ибо причиной его раздражения отчасти являлось плотские желания. Эти желания никуда не делись. Можно было просто слегка хлопнуть по краю кровати и громко произнести ее имя. Но он не был уверен, что сможет выдержать вид теплой и заспанной, сидящей на кровати женщины в полупрозрачной ночной сорочке.

К сожалению, его отец до сих пор сидел в небольшой столовой, в которой они обычно завтракали. После стольких лет ему, казалось бы, не следовало особо нервничать в присутствии Мильтона, но не тут-то было. Боль, которую граф причинил сыну в детстве, оставила шрамы навсегда. Дьявольски неприятно, когда образ отца прочно ассоциируется с болью и ни с чем иным.