Ну зачем Павлику понадобилось ее пугать?! Зачем весь спектакль, да еще с пистолетом? Что за надобность пугать именно ее, она что, следователь прокуратуры, что ли?!
– Что ты вздыхаешь?"
"– Я так испугалась, когда он навел на меня пистолет, и теперь оказывается, что это просто… инсценировка.
– Тебе жаль, что ты… испугалась?
Она жалела, что ее «сильные эмоции» оказались напрасными. Ей ничто не угрожало. Павлик просто зачем-то сильно ее напугал. Может, хотел отомстить за то, что на стоянке они заглядывали в его драгоценную машину, а может, думал, что Марина что-то подозревает, и решил заставить себя бояться.
Но все это была просто инсценировка. Зря она так испугалась, и неслась через лес, и карабкалась на сетчатый забор, и потом висела животом на воротах, вцепившись скрюченными пальцами в рифленый чугунный прут, и зря Федор лез за ней, и бок она зря поранила!
Неправильное выходило «приключение». Какое-то неполноценное, что ли!
– Почему ты вздыхаешь?
– Просто так.
– Больно ногу? Или бок?
Марина вскипела.
Как он смеет так обыденно осведомляться о ее ноге или ране в боку, как будто он ее заботливый старший брат! В конце концов, она давно и твердо решила выкинуть его из своей жизни, и это просто случайность, что до сих пор не выкинула. Из-за Павлика и его штучек не выкинула!
Громыхнул вдалеке гром, осторожно, словно пробуя силы. Ветер налег на кусты и березы, так что затрещали странно оголившиеся ветки. Запахло озоновой свежестью и близкой грозой.
Кто-то резво пробежал к корпусу, смешно вскидывая ноги и руками прикрывая голову – от дождя.
У леса уже лило – отвесная стена белого дождя двигалась по самому краю. Марине на лицо упала теплая капля, она зажмурилась, запрокинула голову и почти остановилась.
– Мариночка! – закричали от высоких ореховых дверей. – Скорее, сейчас хлынет!
– Черт бы побрал вашу романтическую натуру, – отчетливо сказал рядом Федор Тучков и с силой втянул ее под греческий портик.
Сразу за Марининой спиной с шумом обрушился дождь. Мелкая водяная пыль повисла в воздухе и возле крыльца стала проворно собираться.
В ней крутились белые лепестки жасмина, сорванные бурей.
– Нужно идти внутрь, – вновь высказался Тучков Четвертый. – Здесь вскоре станет слишком сыро.
Марина пробормотала нечто невразумительное и дернула плечом. Высказывания в духе Эдика Акулевича в последнее время почему-то выводили ее из себя.
Ореховая дверь приоткрылась, из нее высунулась пергидрольная голова Валентины Васильны Зуб.
