Она всегда жалела бедолаг-студентов и, хотя слыла «строгой, но справедливой», частенько делала им всякие поблажки – то мелкие, то крупные, в зависимости от степени бедственности положения.
– А ты точно слышала, с кем именно она разговаривала?
– Ну с кем она могла еще разговаривать! С дедом, конечно.
– Почему – конечно? Она могла с кем угодно разговаривать. В котором часу это было?
Марина подумала.
– Наверное, сразу после двенадцати. Я пришла с процедур и курила на балконе.
– До пяти минут первого мы с дедом играли в бильярд.
Но это ничего не означает. Отсюда до бильярдной две минуты ходу.
– Ну и что?"
"– Дед мог проститься со мной и пойти скандалить с внучкой. А мог остаться на лавочке перед корпусом. Или пойти гулять. Или плавать. Ты же не видела, что это именно он, и не слышала его голоса, правильно?
– Ну… почти не слышала, но это он, Федор!
– Почему? Из чего это следует?
Это на самом деле ни из чего не следовало. Марина осеклась. Он был прав.
– Да, – согласился Федор Тучков, хотя она молчала, – вот именно.
К ней в номер мог прийти кто угодно, как я сейчас пришел к тебе. Хоть Геннадий Иванович. Голос был мужской?
На этот вопрос Марина могла ответить совершенно точно:
– Да.
– Значит, еще Вадик, Сережа и сын Павлик. Правильно?
Марина посмотрела на него, такого вальяжного, такого… развалившегося в кресле.
– И еще вы, Федор. То есть ты.
– Молодец, – непонятно похвалил ее Федор. – Все правильно. Но не я. У меня есть алиби.
– Какое алиби?
– Классическое. Я сыграл еще одну партию после того, как Генрих Янович ушел.
С охранником Колей. Он от безделья совсем изнемог, ну, мы и гоняли шары еще с полчаса. Ты можешь у него спросить, он все время смотрел на часы, боялся, что придет проверяющий. Я вышел из бильярдной в половине первого и поднялся… к нам в холл.
К нам. Оказывается, у «них» есть свой холл.
– Вадик тоже не мог. Через две минуты после этого я его встретила в парке. Он шел с Галкой. Он не мог туда внезапно прибежать.
– Почему?
– Потому что было видно, что они гуляют уже… давно.
Понимаешь?
– Понимаю, – согласился Федор. – Значит, Геннадий Иванович, Сережа и Павлик.
– В санатории еще триста человек.
– А может быть, пятьсот.
– Вот именно. Она могла разговаривать…
– Не могла, – перебил Федор Тучков. – Я тебе уже говорил. Ей кажется, что она попала в дом престарелых. Дети четырнадцати и пятнадцати лет ее интересовать не могут. Никакой… молодежи здесь нет. Она разговаривает только с нами и то потому, что мы ее забавляем.
