Порой мне хотелось спросить, что они чувствуют? И чувствуют ли вообще что-нибудь? Сострадают ли нам, жалеют ли? Или, может быть, в тайне испытывают удовлетворение, что кому-то ещё хуже, чем им? Что они, по крайней мере, свободны, а я и такие, как я — нет? Но спрашивать я не стала. Охранник ушёл, предварительно развязав руки, а горничная открыла передо мной дверь. Надо же, какие удобства! Личная ванная…
Несмотря на по-прежнему терзавший меня страх и дрожащие губы, я не удержалась от сарказма:
— Меня только что вымыли.
Думаю, испачкаться я ещё не успела.
— Господин Вандор не терпит запаха сладких духов, — отрапортовала горничная и посмотрела на меня с ожиданием.
Господин Вандор… Я едва не зашлась истерическим смехом. Понимаю, что виной всему — моё состояние. Смеяться, конечно же, было не над чем, но я пережила слишком сильное потрясение, чтобы отдавать отчёт своим эмоциям. Последние месяцы для меня стали вообще одним сплошным потрясением.
Смерив горничную взглядом, я зашла в ванную.
Осмотрелась. Обстановка, как и всё в доме, была дорогой. Чёрная раковина и чёрный унитаз, чёрная округлая ванная, похожая на чашу. Я бы предпочла душевую кабинку, но выбирать не приходилось.
Потёрла ноющие запястья. Руки затекли и болели, на коже остались розоватые следы от ленты. Непроизвольно посмотрела на левое запястье. Вот он — четырёхлистник, выделяющийся на коже аккуратным шрамом. Нам всегда говорили, что четырёхлистник приносит удачу, именно поэтому его и выбрали в качестве отличительного знака для детей, оставшихся без семьи.
Нам вообще много чего говорили. Говорили… Но мы то прекрасно знали, что четырёхлистник — символ неудачников. Символ тех, у кого ничего нет, тех, кому не к кому идти.
— Могу я помочь Вам раздеться? — учтиво до зубовного скрежета осведомилась горничная.
Я мотнула головой. Не хватало ещё, чтобы она меня раздевала! Да и было бы что с меня снимать! Повесив платье на крючок для одежды, я подошла к ванной и включила воду.
Обернулась на стоящую неподалёку горничную. Смущения я не чувствовала, но и приятного в том, что чужая тётка следит за мной, абсолютно голой, ничего не было.
— Ваша помощь мне не нужна, — чётко проговорила я, наградив её колючим взглядом, но она не отреагировала.
Они никогда не реагировали. Ни там, в питомнике, ни в детском доме. Потому что я — их работа, и плевать им на мои желания.
Через час я осталась одна. До меня даже не сразу дошло, что я одна.
