— Думаешь, в то время для нас существовало хоть что-нибудь важнее ее исчезновения? — усомнился Игнат. Я лишь молча пожала плечами. Тогда он сам продолжил: — Хорошо, допустим, ты права, и у них была какая-то тайна. Почему после смерти мамы участковый не рассказал о ней еще кому-нибудь, не продолжил с ней работать, а просто запил?
— Не знаю, — покачала я головой. — Попробуй вспомнить, вдруг перед смертью к нему стал кто-то чаще, чем обычно, заходить?
— Когда он начал пить, к нему вообще перестали приходить.
Я видел только сына.
— Павла Васильевича? — насторожилась я. — А он и раньше приходил или только в последнее время?
Игнат задумался, потом с тревогой взглянул на меня.
— На самом деле, его визиты действительно участились. Конечно, он и раньше приходил к отцу, но заметно реже. Черт, и что это значит?
— Это значит, что у нашего участкового есть свои мотивы принимать участие в расследовании. О чем, собственно, мы и так догадывались. Жаль, нет никаких намёков: что это за мотивы.
А еще это значит, что полностью доверять мы можем только друг другу.
Игнат смотрел мне в глаза и хмурился. А потом вдруг произнес:
— Спасибо, что была со мной сегодня. Мне впервые после посещения кладбища не хочется напиться до бессознательного состояния. Между прочим, раньше я не раз так делал."
"Мое сердце застучало быстрее, а рука сама потянулась к его ладони. Мне так захотелось переплести наши пальцы, ощутить его тепло, прижаться к нему. Видимо, мое лицо выдало мои желания. Игнат замер и не отрываясь смотрел на меня, но сам не двигался.
Я видела, что ему нелегко. Что он заставляет себя держаться, стараясь выполнить данное мне обещание. И остановила себя — своими порывами я лишь дарила ему мучительную надежду. Вот только мне самой все труднее сдерживать эти порывы. И если быть честной, никаким материнским инстинктом тут давно уже не пахнет. Взгляд Игната сразу потух, он поморщился и отвел глаза.
* * *Когда Игнат ушёл к себе, я убрала посуду и опустилась на диван.
Мне нужно было определиться, как вести себя с участковым. Я не понимала, стоит ли рассказывать ему о том, что произошло на кладбище, и, особенно, о моих догадках. Если Павлу Васильевичу есть что скрывать, это может его насторожить. С другой стороны, если не задавать вопросы, из него вообще ничего не вытянешь. Бумаги отца он мне так и не показал, да и вряд ли когда-нибудь покажет. И точно не признается, зачем так часто приходил к нему перед смертью.
