Мой неласковый Монстр

Ломать жестко, подавлять ее темперамент, подчинять себе. Поначалу мне казалось, что девочка быстро покорилась, но это была игра. Маленькая хитрая лисичка. Она почти обвела меня вокруг пальца, но это все было напускное, Еся притворялась и играла в подчинение.

Я хочу ее. Сгрести в объятия и утешить, убрать ту чертову капсулу из ее тела и отпустить.

И мне самому страшно от этих мыслей, потому что это мысли предателя, а я никогда Данте не предам. Кого угодно, но только не его, все равно что предать бога.

Это Данте меня спас, это Данте меня обучил, дал еду и все, что мне надо.

Без него я бы не выжил, и чем же я теперь ему отплачу? Приду и скажу, что мне стало жаль рабыню, и вообще, плевал я на его Свету и я просто хочу отпустить Есю? Как же это глупо, я ненавижу себя за эти мысли."

"Я делаю это не только для Данте. Я делаю это для себя, для своей матери, которая меня не дождалась, и для тысяч других матерей, которые тоже не дождутся своих детей. В конце концов, я делаю это для своей новорожденной дочери, которую они убили.

Мне есть за что мстить.

Я не должен подпускать Есю ближе к себе. Рабыня — хозяин, все предельно просто, кроме того, что меня ведет от ее запаха ландышей и стоит на нее так, будто я под чертовыми таблетками двадцать четыре на семь.

Это она. Эта маленькая лисичка делает. Даже тогда, когда злится, плачет либо протестует. Я хочу ее, и что хуже — я хочу только ее. Только Есю. Свою осеннюю девочку.

Я гнал по дороге до самого утра. Все подбирал речь, какую сказал бы Данте, и сам над собой смеялся.

Я бы убил себя за такое, не говоря уже о Данте. Это предательство в чистом виде, и я не выдержал.

Сам набрал Данте и попросил его ускорить этот процесс, потому что быть с Есей наедине мне уже просто невыносимо. Я боялся ее и того, каким становился рядом с ней.

Еся словно выковыривала и отдирала от меня куски кожи. Она меня очищала и заставляла вспомнить то, каким я был изначально. До Шакира. Каким я был в детстве, что любил и чего хотел, и мне не нравились эти воспоминания, потому что мне от них становилось адски больно внутри.

Я начинаю вспоминать себя и свою прошлую жизнь до рабства, и это сожаление, то, каким человеком я стал и что я делаю, — оно кипятит мне кровь.

* * *Я больше не боюсь упасть, потому что я уже упала. Я больше не боюсь смерти, потому что бояться двадцать четыре на семь просто невозможно. В какой-то момент твоя нервная система посылает тебя к черту и говорит тебе просто: будь что будет, угомонись, девочка, просто успокойся.