Мой ненастоящий

Вы приняли решение?

— Вы дали мне полгода, — напоминаю, — я должен закончить ряд дел, которые нельзя отложить на потом.

— Несколько месяцев, — возражает врач, — два-три — это уже много в вашем случае. Эта доля мозга сложная, сейчас еще можно обойтись без ущерба для функций организма, но совсем недалеко от опухоли располагается центр управления речью….

— Да, да, я помню, что если опухоль заденет эту область, после операции я могу стать идиотом, пускающим слюни, — я досадливо кривлюсь, — вы дали мне несколько месяцев, док.

Врач смотрит на меня как на блаженного.

Для них для всех здоровье — самое первое. Причем у каждого — по их личному профилю. У них в уме не укладывается, как это так, можно взять и рискнуть здоровьем и поставить себя под удар.

— Рецепт пишите, — напоминаю я, откидываясь на спинку кресла, — могу отдать три упаковки не подошедшего препарата на благотворительность. Стоит это дерьмо как половина тачки за пачку, а побочки, как я помню, строго индивидуальны.

— Мы можем передать в бюджетную больницу."

"— Только проследите за трансфером и за тем, чтобы получивший не заплатил за это ни копейки. А то знаю я нашу волшебную страну, где даже благотворительность умудряется быть платной. Я проверю.

Леонид Игоревич кивает, принимая мои условия.

Я прикрываю глаза.

Мой мозг пытается меня убить. По всей видимости, я слишком долго его эксплуатировал, вот он и решил отомстить мне весьма изощренным образом — завел в височной доле опухоль, которая совершенно не стеснялась там разрастаться.

Я не сразу обратил внимание на участившиеся мигрени, мой мозг обычно слишком перегружен текущими задачами, чтобы отвлекаться на такую ерунду. Я спохватился, только когда два месяца назад поднял на руки племянницу — восьмилетнюю девчоночку, и у меня, проводящего на силовых тренажерах времени зачастую больше, чем провожу в постели, закружилась голова. Будто я гребаная тургеневская барышня.

Комплексное обследование высветило мне опухоль. Трижды проклятый шарик темных нездоровых клеток, медленно, но верно разрастающийся вширь. Зашла речь об операции. И о её возможных последствиях.

Последствия были не очень-то радужными, честно скажем.

Даже в дороженной клинике солнечного Израиля, даже в руках нейрохирурга с потрясающей историей операций.

Тридцать процентов риска.

Слишком много, чтобы я сбрасывал их со счетов.