Не знаю, не уверен, поэтому и не буду спорить.
Он вдруг резко встал, с хрустом потянулся и решительно обернулся ко мне."
"— Подключи заряд к своим ботинкам. Rogatk’а вряд ли понадобится. Не думаю, что нас ждёт серьёзная опасность, тем не менее, пока ты был в своей комнате, я отправил телеграмму инспектору Хаггерту. Возьми мой саквояж, через десять минут мы выдвигаемся в наше временное жилище. И уж будь добр, не поворачивайся спиной к их управляющему.
— Я запомнил, сэр. — Мне оставалось так же быстро встать и кинуться исполнять приказ.
По невероятному стечению обстоятельств, везению или, что куда вернее, по заранее оговоренному времени паровой кеб казака Фрэнсиса уже стоял на мостовой. Донской жеребец вежливо приподнял шапку:
— Здорово вечеряли, Лисицын! Опять хлопчика к чёрту в зубы тащишь?
— Тебя не спросили, — в том же шутливом тоне отрезал мой учитель, распахивая передо мной дверцу кеба. — Твоё дело не копытом землю рыть, а от доставить товарищей, куда им карты выпали, хоть в казённый дом, хоть в дорогу дальнюю.
— А то ж я против?! Забирайтесь, домчим с песнями.
— Можно без песен? — взмолился я.
Лис и конь обменялись недоуменными взглядами, словно я попросил генерала Нельсона попрыгать со мной вокруг ёлки на одной ноге, закрыв ладонью один глаз.
— Ох, ладно, прошу прощения. Не знаю весь ваш донской репертуар, но, если можно, что-нибудь тихое и лиричное.
— Со всем нашим старанием, — от всего сердца вздохнул рыжий жеребец, дождался, пока мы сели, поддал пару, дёрнул за рычаг и, когда наш транспорт двинулся с места, тихо запел:
Не бойся, дивчина,А я так не приду!Объеду РоссиюИ краше найду!Объехал я Россию,Эх, да все города,А не нашёл краше,Чем та сирота…И вы знаете, вот эти немудрёные строчки песни о любви, о высокомерии, о том, как два сердца могут быть одновременно исполнены глупой гордости, а потому никогда не смогут биться вместе, в унисон, и два человека уже никогда не будут счастливы, вдруг запали мне в душу.
Я словно впервые понял, как самые сложные человеческие чувства могут быть выражены самыми простыми словами.
Мне вдруг дали ощутить эту станичную историю, вполне себе достойную пера самого великого Вильяма нашего Шекспира. Клянусь, под конец у меня от юношеской сентиментальности едва слёзы на глаза не наворачивались. Я отвернулся, чтобы Лис не заметил моей случайной слабости, но к тому времени мы как раз таки доехали.
— Сэр, нам выходить. Сэр?
Он не слышал меня, не слышал никого, по его рыжим щекам текли настоящие крупные слёзы.
