Моя чужая жена

Его тёплые губы целуют мои руки, и этот жест будит много воспоминаний. Яркие вспышки прошлого вызывают прилив тоски. Разум кричит: остановись, пока не поздно, приди в себя! А душа понимает, что поздно… Тело горит и рвется в агонии. Он всегда был искренен в своих порывах. Если любит, то наразрыв, болезненно. Ревнует дико, страстно, до сумасшествия. Антон очень искренен в своем эгоизме.

Он поднимается, садится рядом со мной, со стоном откидывает голову на спинку дивана и тяжело дышит. Молчит, как я и просила. Потому что слова все испортят.

Мне давно не нужны его извинения и раскаяния. Я давно его простила. Простила и ушла в новую жизнь, где ему нет места.

Рывок, вскрикиваю, оттого что Антон сажает меня на себя лицом к лицу, заставляя оседлать. Цепляюсь за его плечи, закрываю глаза, дышу – бороться бесполезно. Это сильнее меня. Он возьмет все, что хочет, устоять невозможно. Но это все обрывки ностальгии и тоски по любви, которой больше никогда не будет. Потому что такие чувства случаются лишь раз в жизни.

Они разрушительны, очень болезненны и, к сожалению, недолговечны. Быстро загораешься и сгораешь в пепел. Эти чувства опустошают, после них долго болеешь, иногда они смертельны… Сейчас я не принадлежу самой себе и не могу сгорать и умирать с этим мужчиной каждый раз, когда ему захочется.

Комната начинает плыть, когда его наглые руки снимают с меня футболку, оставляя в бюстгальтере. Он не впивается в губы, вырывая поцелуи, а просто утыкается носом между грудей и рвано дышит мной. Перед его искренностью и болезненной тоской невозможно устоять.

Разум, решительность, гордость, принципы – все стирается, остается необъяснимая тяга глотнуть еще немного его любви, которую не может дать ни один мужчина на земле. Так наразрыв может любить только Антон.

Его руки скользят по моей голой коже на талии, сжимают, больно впиваясь пальцами, но нам так нужно, чтобы очень больно было.

– Танечка… – шепчет в кожу, обжигая своими порочными губами. Вдох, откидываю голову, глаза начинает жечь от подступающих слез.

Я ведь давно нас оплакала, но сейчас срывает вновь. – Тата, моя… – его горячие губы поднимаются по ключицам, к шее. Зарывается в волосы, сжимает, дергает, вынуждая запрокинуть голову. Так всегда: его ласка граничит с грубостью, нежность – с жестокостью, а любовь – с болью. Но мне нравилось. Его губы оставляют ожоги на моей шее, тело начинает гореть и биться в его руках. Это определенно насилие души. Я хочу быть в очередной раз изнасилована им.