Моя гениальная подруга

Я сосчитала месяцы: девять. Девять месяцев – это довольно долгий срок; за это время ревность Пинуччи, враждебность Марии, клевета Марчелло Солары, продолжавшая ползти по кварталу, словно Молва в «Энеиде», вполне могли надоесть Стефано и расстроить свадьбу. Стыдясь самое себя, я поняла, что напрасно выстраивала в уме схемы, объясняющие разность наших судеб. Сообщив мне эту дату, Лила точно назвала день, когда наши жизни окончательно разойдутся. Но больше всего меня угнетало другое: я была уверена, что она будет жить лучше меня.

Я как никогда ясно осознала бессмысленность своей учебы: я потратила на нее годы только ради того, чтобы дать Лиле повод для зависти, а она вообще перестала интересоваться книгами. Я не спала всю ночь, но не потому, что готовилась к экзамену. Меня одолевали совсем другие думы. Я вспоминала свой небогатый любовный опыт: один раз поцеловала Джино, коснулась губами губ Нино, вытерпела краткие и омерзительные ласки его отца – и это было все. А Лила уже в марте, в шестнадцать лет, выйдет замуж, через год, в семнадцать, родит ребенка, потом еще одного, и еще, и еще. Я почувствовала себя уничтоженной и заплакала от отчаяния.

На следующий день я через силу потащилась на экзамен. Но там произошло такое, что немного подняло мне настроение. Учитель Джераче и учитель Галиани, входившие в комиссию, принялись на два голоса расхваливать мою работу по итальянскому. Особенно Джераче, который подчеркнул, что у меня заметно улучшился стиль. Он зачитал остальным членам комиссии отрывок из моего сочинения, и, слушая его, я наконец поняла, к чему именно стремилась все последние месяцы: избавиться от фальшивой интонации и выспренних фраз, научиться писать так же легко и динамично, как писала Лила в своем письме, отправленном мне на Искью.

Джераче вслух читал мой текст, Галиани молча кивала, и мне стало ясно: у меня получилось. Это не был стиль Лилы, это был мой собственный стиль. И моим учителям он казался по-настоящему незаурядным."

"Меня перевели в первый, выпускной класс лицея со всеми десятками.

Дома это ни на кого не произвело особого впечатления. Конечно, родители были довольны, но и только. Мать восприняла мои школьные успехи как нечто само собой разумеющееся, а отец велел немедленно идти к учительнице Оливьеро, чтобы она успела раздобыть мне учебники на следующий год. Я уже выходила, когда мать крикнула: «Если будет опять приглашать тебя на Искью, скажи, что я плохо себя чувствую и мне нужна помощь по дому».